– Кирилл, не торопись, не на пожар же спешим.
– Привычка, Антон, извини. Боюсь, чтобы шлюпка без меня не ушла. А то как потом добираться на Северную и далее – до лазарета на Михайловской батареи? Там наши тяжелораненые… Командир полка дал задание проведать их, никак не можно не выполнить. Полковника самого недавно ранило, пуля раздробила колено. Союзники попытались атаковать – еле отбились. Жуть что творилось, Антон… Четырёх обер-офицеров и около двух десятков солдат нашего полка убило сразу. А уж скольких ранило… Как я сам-то жив остался?.. – замедляя шаг, пожаловался поручик. – Но и мы штыками покосили их знатно. Одних турок до двух сотен, до полусотни англичан. Долго будут помнить английские лорды и этот бой.
И тут же, забыв про бой, поручик произнёс:
– В войне много зла, горести, обид, но есть и поэзия: глядя смерти прямо в рыло, как выражается наш полковник, смотришь на жизнь другими глазами: вспоминаешь слова Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» и понимаешь: памятник – это доблесть защитников, и ты к этому причастен, даже если и погибнешь.
– Насчёт памятника не уверен, коль жив будешь… Но почему не помечтать?
– А вот ещё, Антон! – не обращая внимания на слова товарища, продолжил поручик. – Коль получится, хотелось бы мне попасть в Георгиевский монастырь. Говорят, там Пушкин в двадцатом году бывал и ночевал даже. Уважаю Александра Сергеевича. Далече отсюда тот монастырь?..
– Я там не был, но не близко – это точно. Я бы коня тебе своего дал, но увы… Едва купил, как на второй день осколком… Да это и небезопасно сегодня. А что с Ушаковой балки не переправился?
– Не знаю, видимо, оказии оттуда нет. А ты-то куда спозаранку?..
– Куда?.. На свою «Императрицу…», надо кое-чего из вещей забрать. Экипаж вместе с половиной пушек списали на берег, теперь идёшь по палубе, а она пустынная, словно заброшенная. Только коллеги твои, пушкари, и остались. Я тут, неподалёку, комнату снял. У князя Горчакова служу флаг-офицером по связям с флотом.
Поручик закурил готовую папиросу. На некурящего Антона пахнуло крепким турецким табаком. Он скривился, но вспомнил вошедший в моду мотивчик и тут же продекламировал, пытаясь даже напеть:
– Папироска, друг мой тайный, как тебя мне не любить; не по прихоти ж случайной стали все тебя курить.
Кирилл рассмеялся и, смачно затянувшись, выдохнул густую струю дыма.
Офицеры остановились перед домом с отбитым углом и торчащими из стен ядрами. Далее на возвышении виднелся бульвар Казарского с чугунным памятником на белом пьедестале; недалеко – собор и недостроенная церковь.
Несмотря на сравнительно ранние часы, на площади перед причалом было шумно и многолюдно. Стоял неприятный запах от разлагающихся на жаре лошадиных экскрементов, над которыми вился рой мух, и прочих отбросов.
Повсюду были виды разрушения. По причалу шли военные без киверов и эполет, все в фуражках и высоких нечищеных сапогах; лениво поругивались меж собой бородатые купцы и лоточники; подозрительно поглядывая по сторонам, шныряли угрюмые мужики непонятного происхождения. Среди этой разномастной публики мелькали одиночные солдаты, моряки, перевязанные платками женщины и даже мальчишки с серьёзными не по годам лицами с ядрами в руках, за которые им давали в специальных пунктах по копейке.
С Северной стороны, скрипя уключинами, подходили и отходили наполненные людьми баркасы и шлюпки. При подходе к стенке, табаня вёслами, матросы успевали в последний момент выкинуть за борт кранец и голосом оповестить:
– Сидим на месте, не дёргаемся…
На свинцово-серой поверхности бухты с палуб черневших на фарватере кораблей слышались окрики и сигнальные свистки боцманов. Перегоняя друг друга, сновали мелкие суда всевозможных наименований: паровые катера, ялики, лодки и гички. Прямо перед глазами наших офицеров шапками дыма пыхнули пароходы, готовясь потащить на буксире неуклюжие шаланды, нагруженные турами,[103] набитыми землей.
И над площадью среди всей этой панорамы военной сутолоки стоял давно ставший привычным шум спешащих по своим делам торопливых людей с хмурыми неулыбчивыми лицами.
Для людей, недавно прибывших в Севастополь, а тем более бывших в нём ранее, фарватер бухты имел необычный вид.
Ещё в феврале 1855 года от Михайловского форта на Северной стороне и до Николаевской батареи – на Южной появилась вторая линия мачт из шести потопленных кораблей.
