– Во-во, собственным… – желчно пробурчала баронесса. Её тонкие губки обиженно вытянулись в тонкую ниточку. – А коль дурак аль пьяница? А поди, нашёптывает государю законы никудышные. Вот и допустили безобразия. Кому не лень Россию терзают. Сама видела у Кронштадта уйму кораблей вражеских. В газетах читала о Камчатке, там тож едва отбились от аспидов. Молчу ужо про Крым и Севастополь, бомбардирование там идет ужасное. Спрашивается, кому мы, русские, мешаем? Где же она, эта ваша справедливость?
– А про Кавказ, сударыня, забыли? Какой год воюем. И про Карс какой-то все газеты талдычат, – вставила Серафима Георгиевна. – Нету этой справедливости, нету…
Пётр Иванович развёл в стороны руки и с пафосом произнёс:
– Россия-матушка большая, все хотят отрезать от неё лакомый кусок, а саму на колени поставить… Вот и воюем…. Рога-то всё равно пообломаем басурманам. Двенадцатый год, поди, забыли союзники. Придёт время – напомним.
Затем он сделал паузу и уже с горечью продолжил:
– Вот справедливость –другое дело. Тут вы, сударыни, в точку прямо попали. Разве власть имущая может закон сотворить совсем для всех удобный?..
– А главное – заставить всех блюсти его… – язвительно произнесла баронесса. – Война кругом, государь наш не спит ночами, весь в трудах праведных, а чиновники воруют, лепятся в тёплых местах при должностях, а маво сына… – баронесса всхлипнула. – Ужо и не знаю, жив ли…
– Ну, полно вам, полно! И воруют не все, и сын ваш, надеюсь, поправится. А вот вернусь я к сказанному…
Дилижанс резко накренился, одно из колес угодило в яму. Послышался заспанный возглас возницы «Куды прёте?» и хлёсткий звук удара кнута.
– …Законы, их же не только, как вы, сударыня, говорите, пьяницы и дураки пишут, а и сам государь с приближёнными. Я сам бывал в тех положениях, знаю. И смею вас заверить, сударыни, император истинно хочет порядка в государстве, это точно. Беда в том, знает ли он обо всех несправедливостях? Поди, не всё ему говорят, кому ж охота подставляться под гнев государя? Вот и врут-с шельмы.
– Привыкли, поди, врать-то. Сие наш обычай – закон под себя ломать, – с той же язвительностью пробурчала баронесса.
Своё слово вставила и Серафима Георгиевна:
– А чего не врать, коль закон, что дышло, куда повернёшь, то и вышло…
– А вот не все, совсем не все у нас шельмы, а иначе как же государство существует, позвольте вас спросить, дамы! Чиновники, они ведь разные… Многих ещё Радищев наставлял при Екатерине Второй. Он писал: «Не дерзай исполнять обычая в нарушении закона. Закон, каков ни худ, есть ниточка, что общество держит. И если бы сам государь велел тебе нарушить закон, не повинуйся ему, ибо делает себе и обществу во вред. Не бойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, ни самой смерти и пребудь в оном непоколебим. Ибо сегодня нарушишь закон ради закона, завтра нарушение будет казаться самою добродетелью; и так порок воцарится в сердце твоём и исказит черты непорочности в душе и на лице твоём».
– Во-во… «не повинуйся государю…» – кому понравится?! За что касатик и отсидел в ссылке, – уверенная в том, что все врут и воруют, заявила баронесса.
Шорохов замолк, но по тому, каким был его взгляд – хмурым и серьёзным, было видно, что старый советник разговор не закончил. И точно…
– Что поделаешь?! Мы света не переменим, людей через колено не переломим, а потому должны его брать, как он есть, только не идти вслепую, а ясно видеть, что в нем наше, что чужое.
– Да вы вольнодумец, сударь, – не то с уважением, не то с настороженностью произнесла баронесса, пугливо посмотрев по сторонам. А затем добавила: – Елизавета, детка, вы за дедом-то пригляд имейте, не ровен час…
– Никого он не боится, он даже взяток не брал, когда давали. Он такой!.. – с гордостью произнесла девушка.
– А коль тьма и жизнь становится тяжкой, поневоле в темноте покусишься на чужое… – перекрестившись, совсем тихо произнесла Серафима Георгиевна, до которой с опозданием дошёл смысл спора.
– Однако ж, господа, союзники, чай, не туземцы какие-то, не из тьмы пришли к нам, всё видят. А покусились на наши земли в силу характера сваго подлого и завистливого, – парировала баронесса.
Пожав плечами, старый советник и Серафима Георгиевна не ответили, промолчали.
В это время дилижанс, зажатый на дороге с обеих сторон рядами телег и арбами, везущими в Симферополь и Севастополь провиант, и потоком телег навстречу с больными и ранеными солдатами, матросами в чёрных пальто, волонтёрами из греков и ополченцами с бородами, остановился. Под злобные окрики возницы дилижанс с трудом съехал на одну из улиц Перекопа и легко побежал в направлении гостиницы, известной кучеру.
Дилижанс вскоре остановился. Щелчок открывшейся двери – и голос усталого возницы прервал разговор пассажиров:
– Перекоп, господа. Здесь заночуем, с вашего позволения. Хозяин гостиницы – грек, мой знакомый. Вкусно накормит ужином, возьмёт недорого.
На последнем слове голос мужика дрогнул, и он плутовато ухмыльнулся.
