– К чему обиды, Кирилл? – вяло произнёс Аниканов. – Разговаривал я тут с одним офицером после Альмы, так он такого наговорил… Главнокомандующий весьма халатно тогда готовил сражение. Ни тебе карт местности, ни госпиталей, ни перевязочных пунктов. Да что говорить, носилок, и тех было мало. Жуть! И потом, выстави напротив высадки союзников батареи да дай несколько залпов… Нет, стояли в долине, ожидая противника… Тьфу!..
Поговорив ещё немного, офицеры расстались.
Восемь утра. Подъём флагов на кораблях. И так же, как и в мирное время, матросы приступили к своей обычной повседневной работе: тёрли, мыли, скоблили, наводили чистоту на палубах, драили оставшиеся пушки, медь – словом, всё, что ещё оставалось на палубах и под ними, до самого трюма.
Большой, весьма вместительный крытый дилижанс, запряжённый двумя лошадьми, ещё месяц назад расфранчённый и нарядный в Петербурге, теперь, при подъезде к Крыму, имел, прямо скажем, далеко не столичный вид.
В вязкой грязи, толкаясь по рытвинам, объезжая огромные ямы на дорогах и проваливаясь в мелкие, спускаясь с гор и поднимаясь на них, забрызганный грязью, с помятыми порожками и вмятиной в двери, ближе к вечеру дилижанс наконец-то подкатил к Крымскому перешейку, к его воротам – Перекопу[104].
Внутри дилижанса находились четверо пассажиров: три женщины, две пожилые и одна совсем молоденькая, да пожилой, а, судя по одутловатому и дряблому в морщинах лицу, можно сказать, и старый мужчина. Старик не отказывал себе в удовольствии во время частых остановок в пути опрокидывать по паре стопок водки, покупая её у отставных солдат, во множестве стоящих подле сёл. Вот и сейчас, прикрыв глаза, он дремал.
Женщины вели неспешный разговор, и одна из них, баронесса, с тонкими губами и аристократической внешностью обиженным тоном сетовала на несправедливость:
– Вы, Серафима Георгиевна, можете представить себе, чтобы раненого, пусть и легко, офицера, моего сына, отправили обозным офицером с казаками сопровождать груз в Крым? Здесь, в Севастополе, и ранило его, в Симферополе теперь лежит. Поди, своих-то сыновей поберегли чиновники столичные. Где, я вас спрашиваю, справедливость? Он в прошлом году на Балтике на Аландских остовах сражался, едва выжил… Что, других, здоровых, не было?
Вторая дама в спальном чепце с раскрытой книгой на коленях, держа в руке лорнет, соглашаясь с соседкой, приговаривала:
– Как я вас понимаю, матушка. У меня самой та же история. Где справедливость? Я тоже хочу спросить.
Барышня в разговор старших не вступала, она лишь участливо кивала головой.
Неожиданно мужчина открыл глаза. Сбрасывая сонное состояние, он слегка повёл плечами и, откровенно зевнув, заговорил:
– Да-с, много у нас неправильностей, спорить не буду. Однако ж позвольте, баронесса, не согласиться с вашим недовольством, – лениво произнёс он. – Оба великих князя, как писали газеты, побывали в Севастополе как раз во время одного из сражений и, заметьте, не побоялись! А возьмём, к примеру, хорошо известного вам князя Максутова… Его сыновья сражались на Дальнем Востоке, и один из них погиб, защищая Петропавловск. А сколько генералов и адмиралов знатных погибло… Да и мой отрок тоже в Севастополе и тоже серьёзно ранен. Вот с внучкой Лизонькой едем забирать его домой на излечение, о чём письмо от военного министра господина Долгорукова имею. Но и соглашусь с вами в чём-то… Не всё в этом мире справедливо, сударыни. Не всё… Да, видимо, без того и нельзя, коль так Создатель решил, когда лепил человеков и мир этот грешный. И не один государь не исправит сие, раз на то есть воля Господня.
– А разве Бог не учит нас, грешных, быть справедливыми к людям? Разве «Возлюби ближнего, как себя самого» не есть истинная справедливость? – смущённо произнесла девушка.
– А её и в самом деле нет… – захлопнув книгу, пробурчала Серафима Георгиевна.
– Тогда кто же виноват в её отсутствии? – тихо добавила Елизавета.
Дед с некоторым удивлением посмотрел на зардевшуюся от волнения внучку и вступил в разговор:
– А люди и повинны, душенька. А что такое справедливость, позвольте поинтересоваться у вас, сударыни. Каждый ведь её по-своему трактует.
– Ну вы, батюшка Пётр Иванович, как с алтаря глаголете али как священник в храме… Поди, и ответ знаете. Недаром, как сами сказывали, столько лет чиновником прослужили, – перекрестившись, произнесла Серафима Георгиевна.
– Справедливость есть соблюдение законов, – приосанившись, многозначительно произнёс Пётр Иванович (а это был Шорохов. Помните отставного действительного тайного советника из третьей главы?), – написанные людьми с определёнными моральными качествами и собственным уразумением.
