– Хорошо, – продолжил Остен-Сакен, – пусть мы решимся на прорыв блокады и завладеем частью укреплений противника, допускаю сие, господа. Но тогда мы понесём опять потери, лишимся командиров, солдат. Голодные, уставшие, войска на следующий день будут сражаться уже со свежими силами неприятеля, передислоцированными за это время со стороны Камышовой бухты. Нетрудно предвидеть последствия, Михаил Дмитриевич, совсем нетрудно.
Мы уже имели сей печальный опыт огромных потерь при предыдущих атаках. Я имею в виду две последние – Балаклавскую и Инкерманскую. И не станет у нас ни пороха, ни сена, ни достаточного количества продовольствия и прочего снабжения… С нашими-то разбитыми дорогами пополнения придётся ждать долго. А впереди – зима, господа. Вспомните ураган в ноябре прошлого года. Тогда он помог нам, не дал врагу напасть на город. Что будет в этом году, неизвестно.
Граф сделал паузу, помолчал, затем, взглянув на Горчакова, решительно произнёс:
– Но и оставаться в оборонительном положении тоже нельзя… Это гибель…
– Так что же вы предлагаете, граф? – нетерпеливо задал вопрос Горчаков.
Остен-Сакен откашлялся, повернулся в сторону офицеров и глухим голосом, явно волнуясь, произнёс:
– С разбитым сердцем и глубокой скорбью в душе я, по долгу совести, присяги и убеждению моему, предлагаю из двух зол меньшее, единственное средство – оставить Южную сторону Севастополя. Сохраним армию, порох и прочее… Дождёмся окончания военных действий на кавказском направлении, существенного пополнения оттуда войсками и разобьём противника. Оставление Севастополя глубоко огорчит гарнизон, понимаю, но…
– Не позволю! Город не будет оставлен, – вскочив с места, вскричал Горчаков. – Не позволю, пока я, государем назначенный, главнокомандующий…
В громких словах старого генерала многие уловили скорее эмоциональный оттенок, чем сознательное нежелание согласиться с Остен-Сакеном.
Что и говорить, Горчаков и сам видел неизбежность трагических последствий в случае неудачного наступления, но в его кармане лежали царские письма с требованием всемерно активизировать действия армии – прорвать блокаду, к тому же рядом сидел царский посланник, настаивающий на том же…
– Ваше высокопревосходительство, вы хотели знать мнение каждого, я своё высказал, не обессудьте, – в заключение произнёс Остен-Сакен.
Горчаков и посланник опять зашептались. Было видно, что барон с жаром убеждал в чём-то главнокомандующего.
В комнате повисла тишина. Живо представив себе всю трагичность сказанного графом, офицеры затихли.
– Как оставить город?!.. Поболе семи месяцев стоим под осадой, – прошептал Васильчиков на ухо генералу Хрулёву.
– И будем стоять, – успокоил тот.
Наконец, Горчаков произнёс:
– Господа, не присутствующие по разным причинам военачальники мне письменно представили свои соображения на этот счёт, я их позже зачитаю. Хотелось бы знать ваши мнения. Прошу, господа.
Первым выступил генерал-лейтенант Липранди, который высказался за наступление. Его поддержал генерал Хрулёв, но генерал Семякин был против.
– Уважаемые господа, – сказал он. – С той же болью, что высказался генерал-лейтенант Остен-Сакен, должен признать, что полный успех при нашей атаке неприятеля маловероятен. И тому есть много причин, о которых мы все с вами прекрасно осведомлены…
Генерал-майор барон Вревский нахмурился. Немного подумав, он обратился к Семякину:
– Похвально, конечно, что ваши старшие сыновья сражаются на передовых… Смелые у вас дети – в отца, видимо. Не зря государь наш месяц назад удостоил вас за храбрость высоким рангом генерал-лейтенанта. А потому совсем не след, Константин Романович, иметь вам подобные мысли. Не след… Вы же боевой генерал…
Выслушивать от офицера ниже званием, к тому же ещё и моложе себя, подобные слова для пятидесятитрёхлетнего генерала было обидно. Однако Семякин промолчал, не стал спорить с посланником императора.
Голоса остальных выступавших разделились примерно поровну, но с небольшим преимуществом в пользу атаки на неприятеля. Этого было явно недостаточно.
Тогда Горчаков достал из своей папки записки отсутствующих военачальников.
– Господа! Вот мнения наших коллег.
Горчаков помахал тоненькой пачкой бумаг перед офицерами.
– Читаю… Генерал от инфантерии[107] Павел Евстафьевич Коцебу написал аж на двух листах. Он – за наступление. Адмирал Новосильский – за наступление.
Держа в руках короткое донесение Новосильского, Горчаков вопросительно посмотрел в его сторону. Тот кивнул в знак согласия.
– Так… господа, а вот мнение нашего инженерного генерала Бухмейера. Александр Ефимович. И он тоже – за наступление. Генерал-лейтенант Сержпутовский – за наступление. А вот наш Ушаков – против.
– Кто бы сомневался, – пробурчал Горчаков.
