Сбросив с себя мундир и нательную рубаху, уставший за день Горчаков подставил свой голый торс под ледяную струю колодезной воды. Пожилой денщик, служивший князю много лет, дабы не намочить брюки генерала, осторожно лил воду на спину своего хозяина, приговаривая:
– Мать-водица, лейся. Уходите, печали, боли, приходи, силушка богатырская…
Горчаков кряхтел, фыркал, сплёвывал попавшую в рот воду, а на спину лилось следующее ведро, и присказка повторялась…
И так несколько раз, пока, опёршись рукой на стоявшую рядом скамью, князь, кряхтя, не разогнулся.
– Хватит, хватит лить – лёд на спине ужо. Тебя, Ермолыч, послушать, так я ужо Ильёй Муромцем стал. Глянь-ка, похож я на добра молодца в свои шестьдесят-то с лихвой лет? Может, мне в молоке, а потом в кипятке искупаться? А…
– Может, и искупаться… Только где я тебе столько молока раздобуду?.. А кипяток… это можно, организую. Однак зачем? Ты, Михал Митрич, ещё ого-го мужик. Вона стройный, поди, какой… – ворчал денщик, обтирая полотенцем тело генерала.
Поужинав, Горчаков сел за написание письма военному министру. Мысль эта родилась у него спонтанно, после того как совет принял решение начать наступление.
Со стороны Севастополя донеслись звуки ночного обстрела. И это укорило решимость старого генерала написать письмо и как-то оправдать себя на случай поражения.
Положив перед собой чистый лист, обмакнув перо в чернила, он задумался. Тревожные мысли за последствия в случае неудачного наступления не покидали старого генерала.
«Можно, конечно, последовать совету Остен-Сакена и немедленно уйти на Северную сторону, благо переправа на Северную сторону уже строится. Много жизней сохраню, армию, порох… – размышлял он. – Можно отвергнуть совет графа и оставаться в прежнем положении, ожидая естественного развития событий… Каких?.. – спросил он себя. – Урагана?.. Или союзники разругаются и сами уйдут… Бред… Но плохо, что я, главнокомандующий, решился против собственного своего убеждения предпринять общее наступление на неприятеля! Хм… Однако же совет поддержал… – успокоил он себя. – Но отвечать-то мне в случае чего… И что же делать?..»
И тут же вслух прошептал:
– Нет ответа… Но Вревский… Его настойчивые рекомендации… И письма императора… Господи, но это же не аргументы для успеха… Раньше, раньше надо было крошить союзников. Что мешало сие сделать Меншикову ещё при высадке под Евпаторией?.. Что?!..
Горчаков с раздражением бросил перо. На чистом листе бумаги расплылась клякса. Чертыхнувшись, Михаил Дмитриевич скомкал лист. Взял следующий.
Мысли старого главнокомандующего метались из крайности в крайность. Ему хотелось написать в столицу правду и честно сказать, что время упущено, и, дабы поберечь армию, надо оставить город. Что требовать активных действий от него, находясь в тысяче вёрст от Севастополя, по меньшей мере, неразумно. Что снабженцы – воры. Что дороги не пригодны… Что купеческий люд в обход приказа продаёт неприятелю дефицитный лес, и прочее…
Хотелось, очень хотелось Горчакову всё это высказать, но перед его глазами всплыл образ молодого государя, который гневался, выговаривая ему, опытному генералу: «Что же ты, князь, не оправдал надежд моих? Струсил… Состарился… Поди прочь в отставку…»
«Кто защитит меня, кто оградит от позора?..» – мысленно горестно вопрошал Горчаков. Обречённо вздохнув, сам и ответил: – А кто, как не военный министр Долгоруков?!..»
И перо, обмакнувшись опять в чернила, резво стало выводить слова:
«Ваша светлость, Василий Андреевич! Собрание военачальников сегодня решило наступать, на что с болью в душе и по настойчивой рекомендации барона Вревского я согласился, потому что если бы я того не сделал, то Севастополь все равно был бы через очень короткое время потерян. Неприятель действует медленно и обдуманно, он собрал сказочную массу снарядов, чем совсем не можем похвастать мы. Неприятельские войска сдавливают нас все более и более, и в Севастополе уже нет ни одного непоражённого места, пули свищут над всем городом. Не следует обманываться, ваша светлость, я иду на неприятеля в отвратительных условиях.
Его позиция весьма сильна, на его правом фланге почти отвесная и очень укрепленная Гасфортова гора, по правую руку – Федюхины высоты, перед которыми находится глубокий, наполненный водой канал, через который можно будет перейти только по мостам, наводимым под прямым огнем неприятеля. Войск у меня мало. Если, на что я мало надеюсь, счастье мне будет благоприятствовать, я позабочусь извлечь пользу из своего успеха. А нет, нужно будет подчиниться божьей воле.
Я отступлю на Мекензиевы горы и постараюсь эвакуировать Севастополь с возможно меньшими потерями. Я надеюсь, что мост через бухту на Северную будет вовремя готов и это облегчит мне задачу. Благоволите, Василий Андреевич, вспомнить ваше обещание, которое вы дали при отправке меня в Крым, на что согласился я с великой неохотою: оправдывать меня в нужное время в должном месте. Если дела примут худой оборот, в этом не моя вина. Я сделал все возможное. Но задача была слишком трудной с момента моего прибытия сюда, в Крым.
