Один из денщиков, немолодой солдат, заметил это движение и, вытащив из кармана кисет, подбежал к стоявшей недалеко двуколке. Покопавшись в ней, он быстро вытянул откуда-то газету, ловко оторвал от неё небольшой листок и насыпал в него из кисета табаку. Затем завернул и бегом нагнал телегу.
– Накось, сердешный, возьми, – пробормотал он.
Фурштат безучастно протянул руку, взял свёрток и, не взглянув на благодетеля и не поблагодарив его, с тем же безучастным видом поплёлся дальше.
– Может, и меня так вот провожать будет, – перекрестясь вслед полуфуре, прошептал денщик.
Вскоре телега скрылась из виду.
Старого советника вид этой телеги с окровавленными телами, который к тому же усилился разыгравшимся воображением, что там могло быть тело и его сына, шокировал. И хотя он видел подобное и вчера, пропуская телегу с телами у дома Гущина, но равнодушие офицеров его изумило.
«Сколько же надо пережить, увидеть смертей на войне этим благородным и порядочным людям, чтобы так равнодушно сие лицезреть? Один только вид трупов, ещё недавно говоривших, радовавшихся, печалившихся, голодных или сытых, воспринимать как вполне обыденное событие… И это происходит каждый день… Что же война делает с людьми?.. Как же она обездушивает, очерствляет… Нет, не понять нам, гражданским, этих военных», – размышлял он.
В это время Пётр Иванович увидел, что Горчаков прощался с бароном. Показав Вревскому рукой на одну из бричек, он произнёс:
– Увидимся позже, Павел Александрович. К вечеру я вас жду.
Проводив посланника, севшего в бричку одного из генералов, Горчаков подошёл к Шорохову. Антон хотел было покинуть советника, но князь движением руки остановил его.
– Останьтесь, капитан, – услышал Антон.
А главнокомандующий обратился к своему старому другу:
– Как же, Пётр Иванович, наслышан, наслышан о вашем желании остаться в наших краях, похвально! Да боюсь, ваш благородный порыв напрасен. На бастионах будет кому постоять… Свою преданность Отечеству вы, Пётр Иванович, по молодости ужо доказали… Уезжать вам надо, и непременно…
Горчаков вытащил часы.
– Жалко, нет времени нам встретиться и вспомнить молодость, дела… Поди, слышали решение совета. А в вашем вопросе я помогу, не извольте беспокоиться. Дал бы задание вашему знакомому Антону Дмитриевичу решить их от моего имени, да не получится. Отзывают его в столицу. И генерал пристально взглянул на Антона.
– Приказ, Антон Дмитриевич, относительно вас пришёл. Отбыть вам потребно в распоряжение его сиятельства графа Нессельроде.
Удивлённый Антон не нашёл ничего лучшего, как выпалить:
– Зачем?..
– Ну уж этого, капитан, мне не должно знать. Вы же, как мне известно, по части иностранной коллегии состояли ранее?
– Состоял, ваше превосходительство.
– А барон Бруннов, слышал я, ваш родственник? Хотя сие отношения к делу не имеет. Собирайтесь, капитан. За службу благодарю. А теперь свободны. Закругляйтесь с делами, выезжать приказано немедля. Завтра жду вас у себя – поручение для вас есть.
Обескураженный таким поворотом дел, Антон медленно отошёл от стариков и задумался.
«Филипп Иванович расстарался. Тётка, поди, ему всю плешь проела за меня. Можно, конечно, и уехать… Но… Лиза!..»
Вчерашний вечер не выходил из его головы. То, что он расстанется с девушкой и она уедет из этого пекла, было, с одной стороны, хорошо: она не подвергнется опасности, а с другой – плохо: они расстанутся.
– …со мной внучка Лизонька, – донёсся до Антона разговор Шорохова и Горчакова, – и она желает ухаживать за папенькой, коль нельзя его транспортировать. Никак не можно нам сей момент покинуть город.
– Хм… Не знал. Поди, барышня ужо… – и по-стариковски пожаловался: – Ох, время, время… как же ты безжалостно. Так говорите, Лиза…
Князь задумался. Затем подозвал Аниканова:
– Вот что, капитан. Успеете рассчитаться и проездные получить. Расстарайтесь от моего имени организовать транспорт для раненого сына Петра Ивановича. Снабдите его нужными лекарствами и обеспечьте сопровождение лекарем. Я надеюсь на вас. Ну, Пётр Иванович, теперь будем прощаться. Помоги нам всем Господи!
И он, по пути дав указания своим адъютантам, заспешил к своей бричке.
Нельзя сказать, что старый советник сильно опечалился по поводу отъезда – понимал: защитник из него вряд ли получился бы достойный, к тому же долг отца, попытаться спасти сына, находящегося при смерти, не давал ему выбора. И Пётр Иванович успокоился, подавив возникшее давече чувство патриотизма. Но что скажет Лиза?
Почти одновременно Антон и советник взглянули друг на друга, и у обоих возникла одна и та же мысль: «Коль покинуть осаждённый город потребно обоим, ехать до Петербурга нужно вместе…» И, словно сговорившись, оба с облегчением вздохнули. Слова одного из адъютантов главнокомандующего «Антон Дмитриевич, пора ехать» отвлекли его от раздумий. Его коллега рукой показывал ему на свою бричку, приглашая сесть.
– До вечера, Пётр Иванович. Дорогу обратно найдёте?
Шорохов кивнул. Они расстались.
Уже почти стемнело. Серый полумрак быстро темнел, на Бельбек опускалась ночь.
