Судя по разгневанной речи деда Амона, Антон понял, что разговор у матросов был очень серьезным. Стоя рядом одним из салаг, тщедушным, с оттопыренными ушами, в бушлате не по росту, дед отчитывал парня за что-то совсем недавно им сказанное.
– И как таких берут на флот? От горшка два вершка, а слов понабрался, как сам фон-барон. Ты, мать твою, жисть только начал, пороха не нюхал, кажин день блюёшь по углам от качки, а туда же, учишь своих же архаровцев несмышленых Россию любить.
Разве можно на всех углах талдычить о любви к Рассеюшке? Кто так поступает, крикун тот и пустобрех. Так ещё мой дед-инвалид говорил. Тот любит Родину, кто о родителях и дитятках своих малых печётся да заботится. А тот, кто, лишь ветерок дунул, как перекати-поле, с места срывается и катится, следов не оставляя, кому он нужон такой? Где корни твои, салага, где семья твоя?
Парень недовольно скривился и отвернулся.
– Тебя, паря, спрашиваю. Чего харю воротишь?
– Кака семья? Молод я ишо. Да и не кажин семью хочет заводить, чего нудить к этому? Ежель война аль ещё кака напасть, и этот, как ты сказал, «перекати-поле», тож грудью встанет на защиту, не сумлевайся, дед Амон! Вона мы же здеся, как видишь!
– Да встать-то, может, и ты встанешь, да силы не те у тебя, – не унимался старый матрос. – Поди, Россия – понятие важное, да больно огромно для разумения кожного, тем паче, твого. Стреляя по врагу, не только о Родине думаешь, в очах твоих глазёнки дитяти малого стоять должны, отца и матери немощных, и ты знаешь: нет тебе назад дороги. И тогда будешь ты до последнего биться с басурманом. Сам вместо пыжа в ствол влезешь, а врага не пропустишь. Вот это и есть любовь к России, как я разумею.
Молчавший до сих пор второй салага шумно вздохнул и философски произнёс:
– Чего глотку драть? Кожна судьба на небесах писана.
Дед Амон с удивлением посмотрел на юнца:
– Ну, на небесах или в преисподней, а где-то всё-таки записана, это ты, паря, верно говоришь.
В это время ветер раздул паруса, и они слишком громко хлопнули. Так по крайней мере показалось Антону.
Он вздрогнул и смущённо огляделся по сторонам: не видел ли кто его испуг? Затем поспешил поскорее подняться на ют.
Уже с юта он посмотрел в сторону этих матросов. Их слова, слова простых мужиков-матросов, его потрясли: «Откуда им знать про глаза «ребятёнков», коль один – совсем старый служивый и вряд ли был женат, а двое других – совсем салаги». На ум Антону пришли слова одного из них: «Кожна судьба на небесах писана!» Как верно-то сказал матрос, а поди, неграмотный.
…Аниканов с удовольствием оглядел корабль. Князь Меншиков просьбу его там, в Константинополе, удовлетворил. После прибытия из Николаева в Севастополь новенького корабля по указанию самого Корнилова он был назначен на него. Аниканов был горд своим назначением. Вахтенный офицер… И не где-нибудь, а на флагмане.
За несколько дней до отхода в море Антон выбрался в город. Он прошёлся по Екатерининской улице, постоял у дома кумира всех моряков Фёдора Ушакова, зашёл в храм, затем отправился на почту, где его ждали переданные родителями передача и письмо. В посылке были тёплые вещи, в письме – обычные наставления отца и, конечно, просьбы матери одеваться теплее. Но главное, Антон узнал, что Мишка, средний брат, служит теперь на Балтийском флоте, а младший, Григорий, ещё в августе ушёл в кругосветку на фрегате «Аврора». Но Гришка, как пишет мать, сообщил по секрету, что идёт «Аврора» вовсе не в кругосветку, как пишут в газетах, а на Камчатку, в Петропавловск, но это военная тайна.
«Насмешила, мать! – рассмеялся Антон. – Тоже мне тайна! Коль она о ней знает, считай, половина улицы уже обсуждает сей поход. Эй, шпи-о-ны, где вы?..»
Вскоре Антон оказался на мостике. Доложив командиру, что всё в порядке, он занял своё место рядом с судовым компасом. В это время волна ударила в правый борт, палуба корабля резко накренилась. Антон едва успел ухватиться за тумбу палубного компаса.
Аниканов пребывал в состоянии лихорадочного нетерпения, его бил озноб. Он нервничал, словно именно от него, лейтенанта, зависел исход предстоящего боя. К тому же одни офицеры, и не только с «Императрицы», рассчитывают разбогатеть от взятия хотя бы одного турецкого судна, за что полагалось немалое денежное вознаграждение. Кто откажется от денег?.. Другие мечтают об отличии, наградах, повышении в чинах, третьи просто полны юношеского воинственного задора.
Антон, пусть явно и не признавался себе, но, сам того не желая, мысленно терзался в выборе, чего он больше хочет от сражения: денег или наград? И подленькая мыслишка где-то из глубины сознания ему нашёптывала: «И того, и другого, дурень!» И он с возмущением прошептал этой подлюке: «Молчи, подлая. Не наград и денег ищу я, а Отечеству послужить хочу».
Однако лейтенант и сам понимал: слова его звучат не совсем убедительно. Соблазн – великая вещь!..
От воспоминаний и разговора с совестью Антона отвлёк недовольный окрик командира корабля Барановского:
