Залп орудий с флагмана точно угодил в борт «Фазли-Аллаха». Бывший «Рафаил» загорелся. И вдруг – взрыв… В сторону порта и города, обнесённого древней зубчатой стеной, полетели горящие обломки фрегата. Начался пожар. Ветер переносил пламя от одного строения к другому. Вспыхнули портовые постройки и запылали ближайшие к порту дома жителей. Пожары никто не тушил. В городе началась паника…
– Аллах дал, Аллах забрал, – философски произнёс Нахимов, обращаясь к Барановскому. – Правильно, что напомнили команде о позоре, Пётр Иванович. Позор надо смывать.
Нахимов помнил командира «Рафаила» подполковника Стройникова, сдавшего без боя свой корабль туркам.
– Император Николай I разжаловал тогда Стройникова в матросы. И вот справедливость восторжествовала…
Барановский добавил:
– А ведь позже был бриг «Меркурий», попавший в такую же ситуацию. Но ведь не сдался… Казарский не спустил флаг, не опозорил русский флот. Говорят, Казарский приказал одному из офицеров спуститься в крюйт-камеру с заряженным пистолетом и, если что, взорвать корабль…
– Да-да! Русский человек, он такой. Лучше смерть, чем позор. Нельзя нам показывать слабость перед врагами, затопчут, – ответил Нахимов. Затем решительно произнёс: – Передайте, Пётр Иванович, своим канонирам мою благодарность за меткую стрельбу.
Сбросив намокший брезентовый плащ, адмирал стал разглядывать рейд. Сражение было в разгаре. Увиденное его впечатлило.
Хотя рейд сильно заволокло дымом, в полукабельтове от «Императрицы» среди дыма угадывались контуры корабля «Великий князь Константин». Стоя на якоре, он всеми своими 120 орудиями вёл перестрелку: с одного борта палил по одной из береговых батарей, а с другого – вёл дуэль с 60-пушечными фрегатами «Навек-Бахри» и «Несими Зефир».
Над «Несими Зефиром» поднимался столб дыма; второй с перебитой якорной цепью с большим креном на борт, увлекаемый ветром, медленно двигался в сторону берега. Турецкие матросы также покидали свои корабли, прыгая с бортов в воду. Неожиданно раздался оглушительный взрыв на тонущем «Несими Зефире». Взрыв был такой силы, что его горящие обломки долетели почти до центра города, где тут же начались пожары.
– Пётр Иванович, надо подготовить парламентариев к визиту к губернатору Синопа. Сказать ему, что мы не собираемся входить в город и не мы стреляем по нему. Пожары – от взрывов турецких судов.
Чуть левее, и тоже укрытый шапками дыма от орудийных выстрелов, стоял 120-пушечный корабль «Париж». Как и «Великий князь Константин», он тоже вел огонь с двух бортов: с одного – по 56-пушечному фрегату «Дамиад» и с другого – по 22-пушечному корвету «Гюли-Сефид».
Взорвав «Гюли-Сефид», контр-адмирал Новосильский перенёс огонь «Парижа» на фрегат и береговую батарею.
В это время на баке «Парижа» поднялся столб дыма. Срубленная турецким ядром фок-мачта сильно накренилась и держалась на уцелевших вантах, угрожая рухнуть на палубу.
В подзорную трубу Нахимов разглядел, как одна часть матросов кинулась к мачте и топорами перерубила канаты; мачта, ломая надстройки, упала. Другая часть матросов на место возгорания накидывала маты и, черпая вёдрами воду из бочек, гасила огонь. Мощный залп орудий с главной палубы «Парижа» поджёг «Дамиад». Фрегат запылал. «Париж» перенёс огонь на береговую батарею.
Тревогу Нахимова вызвало состояние «Трёх Святителей». От выстрелов с «Каиди-Зефер» и «Незамие» у «Святителя» сильно пострадал рангоут, был перебит шпринг, и корабль медленно разворачивался, теряя выгодную позицию для обстрела. «Незамие» оказался на выгодной позиции для обстрела «Святителя». Создалась очень опасная ситуация.
– Быстро, быстро поднять сигнал на «Париж», – громко прокричал Нахимов. – «Перенести огонь на «Низамие». Спасать надо Кутрова, – добавил Нахимов, обращаясь к Барановскому.
Барановский посмотрел на рею, к которой крепился фал с сигнальными флагами. Однако рея была сбита. Матрос-сигнальщик стоял возле мачты в растерянности. И тут вахтенный офицер Аниканов, нарушая устав, без команды командира бросился вниз на палубу. В это время турецкое ядро упало недалеко от юта. Взрывом разметало надстройку. Барановский ойкнул. На его правом плече появилось кровавое пятно. Ноги подкосились, и он стал медленно опускаться на палубу. Нахимов бросился к нему.
– Доктора! – закричал адмирал.
Один из офицеров бросился вниз. Через несколько минут появился доктор. Перевязав командира, уставший, в окровавленном мундире, доктор успокоил Нахимова:
– Жить будет, ваше превосходительство. Осколок не задел кость.
Спускаться в лазарет Барановский категорически отказался. А Аниканов добежал до мачты. Выхватив у растерявшегося сигнальщика уже приготовленную связку флажных сигналов, он зажал фал в зубах и по уцелевшим вантам стал подниматься к самому её верху.
Сильный ветер раздувал флаги, ванты раскачивались, ноги с трудом попадали на горизонтальные канатные перемычки. Грохот боя оглушал, гарь от горящих судов застилали ему глаза. Лицо Антона покрыл жирный налёт сажи, веки еле держались от тяжести налипшей гари.
