Стиснув мёртвой хваткой зубы, Антон упорно поднимался наверх. Что-то больно кольнуло его в левую ногу. Не обращая внимания на ранение, Аниканов с трудом долез до самого верха и, продолжая держать зубами сигнальный фал, застыл у фор-бом-брам-стеньги, точнее, у того, что осталось от неё.
Сигнал увидели на «Париже». Обстрел береговой батареи тут же прекратился. «Париж» всем бортом произвел залп по «Низамие». Залп орудий снёс на турецком корабле фок- и бизань-мачты, разбил кнехты, крепившие якорную цепь. Турецкий корабль понесло на берег, через несколько минут загорелся и он. «Париж» перенёс огонь опять на береговую батарею.
С трудом разжав зубы, отчего фал с флагами упал на палубу, превозмогая нарастающую боль в ноге, Антон стал медленно спускаться вниз. На палубе его подхватили руки матросов, подбежал доктор.
…А сражение продолжалось.
Одна из береговых батарей, воспользовавшись временной задержкой орудийных залпов с борта «Трёх Святителей», усилила по нему огонь.
Видя беспомощность товарища, «Ростислав», не прекращая огня по 24-пушечному корвету «Фейзе-Меабуд», половиной орудий своего борта накрыл батарею противника. Батарея загорелась.
«Три Святителя» наконец снова завёл шпринг и, завернув корму, всем бортом произвёл залп по «Каиди-Зеферу». Корму турка разнесло вдребезги. И он тоже запылал.
Море рядом с турецкими кораблями было усеяно барахтающимися матросами. Они что-то кричали, взывая о помощи.
Окутанная дымом береговых пожарищ и горящими турецкими кораблями, «Чесма» сражалась с третьей и четвёртой батареями.
Нахимов снял фуражку. Потёр рукой уставшие за время боя глаза и, тяжело вздохнув, уставшим голосом произнёс:
– Поздравляю, господа! Сражение выиграно, турецкий флот разбит. Осталось совсем немного.
Командир «Императрицы Марии» с побелевшим от потери крови лицом осматривал в подзорную трубу акваторию рейда.
Почти все турецкие корабли лежали на мели и горели. Отовсюду доносились стоны раненых. Восточный ветер разносил искры от горевших судов в сторону города, один за другим там вспыхивали всё новые и новые пожары. Языки пламени быстро пожирали дома, местное адмиралтейство, склады и казармы. Повсюду были раскиданы обломки взорванных судов, на уцелевших от взрывов частях корабельных корпусов были видны трупы турок. И вдруг Барановский увидел в окуляре подзорной трубы силуэты трёх кораблей. Над ними столбом поднимался чёрный дым. А много правее – ещё один корпус корабля и тоже с дымящимся столбом дыма над трубой. К нему направлялся «Кагул», чуть позади – «Кулевчи».
– Пароход «Таиф» всё-таки ушёл. Будищев на корме у него висит, но, видимо, не догонит, ветер не позволит. Жаль… А вот гляньте-ка, Павел Степанович, что за корабли к нам спешат? Не турки ли? – превозмогая боль, слабым голосом произнёс он.
Нахимов тут же направил свою трубу в сторону моря. Он долго всматривался и, наконец, со вздохом облегчения произнёс:
– Слава Богу, не турки. Наши это корабли, Пётр Иванович. Узнаю пароход «Одесса». Да-да, точно, он. За ним, коль не ошибаюсь, пароходы «Крым» и «Херсонес». Думаю, адмирал Корнилов спешит к нам на помощь. Однако… – Нахимов с гордостью осмотрел бухту с поверженным неприятелем. – Вряд ли потребуется помощь Владимира Алексеевича, – с тем же удовлетворением добавил он.
– Потребуется, Павел Степанович, – пробурчал Барановский. – Не все наши корабли самостоятельно до Севастополя смогут дойти своим ходом.
– Ну, если только так. Как вы себя чувствуете? Может, всё-таки спуститесь в лазарет?
– Пустое, не сахарный, не растаю. Жалко, ни одного турка призом не взяли.
– Не до призов… Какие там призы, Пётр Иванович?!
Нахимов ещё раз осмотрел рейд с дымящимися наполовину затопленными корпусами турецких судов и многозначительно произнёс:
– Нет больше турецкого флота… Чем не приз нам всем?
– Четыре часа боя – и нет турецкого флота. Совсем не дурной приз, ваше превосходительство… – улыбаясь вымученной улыбкой, ответил командир «Императрицы Марии».
