Камин отвечал вежливо, не торопясь, и тон его голоса действовал на Голутвина так, что чувство радостного удовлетворения, которое у него появилось, постепенно исчезало. Наглое лицо задержанного начало вызывать у Голутвина глухое раздражение, которое с каждой минутой росло все больше и больше. И внешний вид допрашиваемого, и его утонченно-вежливая манера отвечать на вопросы стали в конце концов противны Голутвину. На что бы он ни бросал взгляда, задавая вопросы, будь то пиджак неопределенного цвета с зелеными крапинками, или желтые, ни разу не чищенные сандалеты со стоптанными каблуками, или коричневые носки с синими ромбиками, сползшие до самых щиколоток и обнажившие волосатые ноги — все это вызывало единственное желание — плюнуть и крикнуть: «Пошел вон, мухомор!» — или что-нибудь еще, более резкое. Однако, не показывая ничем своего отношения к Камину, Голутвин продолжал допрос.
— Зачем вы ходили на стройку детского сада?
— На стройку? А разве я там был? — делая удивленное лицо, спросил Камин.
— Вопросы пока что задаю я! Потрудитесь отвечать! Вас задержали в строящемся здании! Зачем вы туда заходили?
— Я был пьян, так что не знаю, где меня задержали. Но если вы говорите, что на стройке, значит, на стройке, — вежливо ответил он, четко выговаривая слова.
— Короче!
— Если я туда ходил, — Камин поднял брови, — то, очевидно, у меня была в этом надобность.
— Какая? — быстро спросил Голутвин.
— Естественная! Естественная надобность! Потребность, так сказать, извините!
Камин широко открыл глаза, развел руками, а затем, облокотившись, положил правую руку на спинку стоящего рядом стула, и на его наглом лице появилась самодовольная улыбка.
— То-то вы не сразу при входе в строящееся здание вспомнили о своей естественной надобности, о своей потребности, как вы выражаетесь, а прошли в подвал и там среди кирпичей шарили руками, как кот лапкой, до тех пор, пока вас не взяли за шиворот, — также твердо выговаривая слова и не торопясь, насмешливо ответил Голутвин. — Я вас спрашиваю о действительной причине посещения стройки! — голос Голутвина стал резким. — Отвечайте!
— Я от алкоголя был в полусонном состоянии и, как это в таком случае бывает, не отдавал отчета в своих действиях, — в голосе и взгляде Камина на ничтожную долю секунды мелькнула злоба, но он моментально овладел собой, и его лицо действительно приняло полусонное выражение.
— Лунатики лезут на крышу, а не в подвал, — снисходительно произнес Голутвин. — Где вы были позавчера вечером после пяти часов?
Камин немного помедлил.
— После пяти вечера… — тихим ленивым голосом повторил он, глядя на оперуполномоченного, полузакрыв глаза и покачивая ногой, закинутой на другую ногу. — В это время я гулял по улицам, причем, заметьте, совершенно один. Так сказать, в гордом одиночестве, как Байрон.
— Как Чайльд Гарольд?!
— Пусть будет так.
— У Машки Вараксиной были?
— У Маши Вараксиной? — делая ударение на слове «Маша», переспросил Камин. — Что вы?! Там я не был! Я даже не знаю такой девушки. Вообще у меня нет знакомых девушек. Знаете, все зло и все несчастья на свете происходят от женщин, и вот я…
— Хватит паясничать! Неинтересно! Романцова вечером видели?
— Нет! Я сказал вам, что весь вечер был совершенно один. К тому же я никакого Романцова не знаю!
— А того Романцова Ваню, с которым познакомились у Вараксиной? Он еще с Юнуской приходил!
На мгновение Камин замер. Затем кислая улыбка тронула его белесые губы, и он отрицательно покачал головой.
— А Акшинцева Валентина знаете?
— Не знаю.
На первый взгляд казалось, что Камин спокоен, его ничто не интересует, и он просто тяготится тем, что ему приходится отвечать на вопросы и терять время, что никакого отношения он к делу не имеет. Однако при внимательном наблюдении за ним можно было заметить, что при каждом новом вопросе оперуполномоченного пальцы правой руки Камина, лежащей на спинке соседнего стула, переставали бесшумно постукивать, и весь он как-то напрягался. В его неторопливых ответах чувствовалась работа мысли, направленная на то, чтобы случайно не проговориться и не устроить самому себе западню. Стремление же Камина вывести оперуполномоченного из терпения имело своей целью заставить лейтенанта раскрыть свои карты, чтобы знать, какими он располагает фактами. Голутвин понимал это и, уловив в глубине глаз Камина вспыхнувшую тревогу, с настойчивостью продолжал вопрос.
— В поликлинике вечером были?
— Нет, не был. В поликлинике я не был уже, наверное… Сколько это лет? Примерно будет так…
— Значит, так! Не хотите говорить правду?!
— О чем мне говорить? Что я совершил, скажите, пожалуйста? Если располагаете чем-нибудь, уличайте меня!
— Разумеется, придется уличать! Но тем хуже для вас! — Голутвин нажал кнопку звонка.
На пороге кабинета появился милиционер. Голутвин быстро написал на листе бумаги несколько слов и подал милиционеру, который тотчас же вышел. Через несколько минут дверь кабинета открылась, и милиционер пропустил Акшинцева, который, увидев Камина, явно смущаясь, проговорил:
— Привет, Эдик!