— Что испытывает человек, когда ему зажимают нос и рот? — спросил он, и крепкая его пятерня тут же продемонстрировала, как это делается. Убрав ее с лица, продолжил: — От удушья несчастный умирает. Нечто подобное происходит сейчас с моим родным городом. Афиняне взъелись на нас, что мы якобы укрываем у себя их беглых рабов, — Критон выждал, пока утихнут крики возмущения. — Мало того, они утверждают, что Мегара оттяпала у них пограничные земли. Получается — барашек обидел волка. — Апелла дружно захохотала. — В отместку, — в голосе Критона появились иронические нотки, — за наши прегрешения народное собрание Афин постановило закрыть для нас не только все свои порты, а и гавани тех, кто стоит перед Аттикой на задних лапках. Для рискнувших преступить сей запрет — смерть, и все это — вопреки нашим прежним договорам. Ответьте, о, лакедемоняне, по какому праву Перикл и его прислужники затягивают петлю на нашей шее? И разве не об этом вопросили бы вас эгинцы, которые, боясь афинян, не отважились снарядить сюда, к вам, своих послов? Эгина разделила печальную участь Эвбеи. Более того — ее жители изгнаны с родного острова, а у их очагов, на их землях хозяйничают вовсю переселенные туда Периклом афиняне. Выходит, Афины обрели власть над всей Элладой? И может ли на все это спокойно смотреть Спарта? Свято блюдящая заветы предков, непобедимая Спарта, та самая, что спасла Элладу от варвара?
«Критон умело высек огонь из кресала своей ненависти, — удовлетворенно отметил Сфенелаид, слушая исторгаемые из тысяч глоток крики и видя, как кое-где уже вздымаются над головами короткие спартанские мечи. Он скосил глаза на царя Архидама — лицо того было отрешенным и непроницаемым. — Да, Критон молодец, но одной его искры для царя недостаточно. Что ж, посмотрим, как царь поведет себя дальше. Кажется, в небе сгущаются тучи. Плохо, если хлынет дождь. Но разве хоть один из нас покинет апеллу, даже если вымокнет до нитки? Афиняне — те точно разбежались бы по домам!»
Левкадяне и локры, беотийцы и сикионцы, элейцы и амиракийцы, захлебываясь слюной, кричали, что, если Афины не одернуть сейчас, в данниках у них окажется не половина Эллады, а все ее города. Они уподобляли ненасытного Перикла спруту, щупальцы которого не ведают покоя. Притеснения, выколачивание денег из тех, кто слабее, надменность и уверенность, что справедливый суд вершится лишь в Афинах, куда союзники, дабы решить спорные дела, вынуждены отправлять своих представителей, сами давно уж не имея права выносить смертные приговоры, определять наказания согражданам за государственную измену, взяточничество и прочие преступления — вот истинное лицо афинян, возомнивших себя чуть ли не богами. Вступать с ними в пререкания или отстаивать свою правоту — все равно что черпать воду решетом.
Эти рассказы о бесчинствах афинян возбуждали спартанцев все более и более. Когда ораторы достигали наивысшего красноречия, апелла ревела как разъяренный бык. В такие моменты царь Архидам думал, что войны не миновать. На своих воинов он полагался всецело, зная, что храбрее и искуснее их нет во всей Элладе. «Силы приблизительно равны, но в сражениях на сухопутье победа будет за нами», — размышлял Архидам. И он знал, почему. Он даже зримо представил такую картину — одинаковый по численности строй спартанцев и афинян. И звучит команда и тем, и другим: «Гончары, кожевенники, каменотесы, златочеканщики, плотники, рудокопы, торговцы — шаг вперед!» Строй афинян точно уж поредеет трети на две, если не больше, тогда как лакедемоняне, купанные в вине,[142]даже не шелохнутся, потому что их руки привыкли к мечу и копью, но никак не к кайлу или рубанку. Нет среди них и наемников, эту весьма ненадежную роскошь позволяют себе только афиняне.
Это с одной стороны. А с другой… Нет, нельзя недооценивать соперника. У Перикла сильнейший флот, чем совсем не может похвастаться Архидам, у Перикла много, чересчур много денег, тогда как у Спарты казна пуста, у Перикла, в конце концов, тоже много союзников и, если честно, Афины не оскудели храбрыми воинами…
