Наверное, это был звездный час Хрисида — апелла хранила мертвое молчание, лишь усиливающийся ветер доносил тревожный, нарастающий шелест тростниковых зарослей с берегов Еврота. Этой вот тишиной воспользовались афинские послы, которые прибыли в Спарту совсем по другой надобности, но, прознав, по какому поводу созвано здесь народное собрание, тут же поспешили на него, заручась согласием, что смогут высказаться и они. Теперь вот настал их черед — когда злость на площади сгустилась так же плотно, как на небе грозовые облака. Архидаму даже стало жаль Перикловых посланцев — иногда молчаливая вражда переносится гораздо тяжелее, нежели открытый бой.
— Оправдываться мы не собираемся, ведь ваше собрание — это не суд, — сказали афиняне. — Но кое о чем напомнить просто обязаны. Разве не афиняне первыми наголову разбили Мидийца при Марафоне? И разве не они сообща с другими эллинами хорошенько проучили его в Саламинской битве? Ужели Эллада поторопилась забыть о Фемистокле, благодаря которому пришел успех, ужели станет кто отрицать, что две трети из четырехсот кораблей ушли в бой из наших гаваней? Да, мы сами построили нашу великую державу, ни у кого не отняв ни клочка земли. Слабый тянется к сильному — так уж устроен мир. Не Афины попросились к кому-то в союзники, а те кто-то — к нам. Когда народом правит тиран, все, самое плохое и жестокосердное, воспринимается людьми как должное, но если равные имеют дело с равными, любая досадная мелочь воспринимается как кровная обида. Среди равных всегда есть кто-то первый, который и скрепляет собою весь союз, иначе он тотчас рассыпется. Всем, кто находится сейчас здесь, ведомо, что в жизни иной раз приходится чем-то поступаться. Согласитесь вы или нет, но, окажись наши союзники под властью свирепого Мидянина, они покорно молчали бы, снося терпеливо все, что он бы не причинил. Наше же справедливое верховенство заставляет некоторых друзей наших шумно роптать из-за мнимых обид. И ничего не изменилось бы, и не изменится, если, скажем, вы одолеете нас и займете наше место. Нет такого правителя, которым бы были довольны все его подданные. Если вы, спартанцы, послушаетесь голоса здравого рассудка, он скажет вам: не торопитесь принимать необдуманное решение, не берите в руки оружие. Ни тот, кто начинает, ни тот, кто защищается, не ведает, каким окажется исход. В конце концов, разногласия можно уладить посредством третейского суда. А если все-таки пойдете на нас, знайте — наши руки тоже привыкли к оружию.
Сфенелаид, едва лишь афиняне высказались, попросил и их, и тех, кто на них жаловался, покинуть собрание. Коротко посовещавшись, лакедемоняне уже склонны были согласиться с мнением большинства, что Афины несомненно забыли о своих обещаниях, когда заключали тридцатилетнее перемирие со Спартой, а именно — не посягать на права ее союзников, посему объявление войны неизбежно. Однако царь Архидам, в коем храбрость сочеталась с мудростью и осторожностью, попытался умерить воинственный пыл сограждан.
— Я сам, лакедемоняне, участвовал во многих войнах и вижу среди вас моих сверстников, из которых, конечно, нет ни одного, кто бы по неопытности желал войны: только тот, кто не имеет такого опыта, может считать войну благом или даже легким делом.[145]
Нельзя, решительно сказал Архидам, приступать к боевым действиям, совершенно к ним не подготовясь. Не получится ли так, что ворона схватит скорпиона?[146]Да, на суше нам нет равных, но стоит ли забывать о том, что на море Спарта беспомощна, как еще слепой щенок? Победоносным опустошительным рейдам по Аттике афиняне противопоставят не менее губительные для лакедемонян морские экспедиции и набеги. Даже если нам удастся возмутить данников Афин, как сможем их поддержать, если не располагаем флотом? Россказни о том, насколько сейчас богаты Афины, вовсе не россказни, а сущая правда. А в нашей казне хоть шаром покати.
Излагая свои доводы, благоразумный Архидам краем глаза наблюдал за Сфенелаидом, Никомедом и прочими эфорами, он видел, что его речь им не по нраву, видел, как неодобрительно косится на него Сфенелаид, как угрюмо поджимает тонкие свои губы. Однако царь любил прямоту и лукавить ни перед апеллой, ни перед эфорами не хотел.
