— Это настолько верно, как и то, что мы с тобой недавно плескались в этом бассейне. Посуди сам, разве Аспасия способна избавиться от старых привычек? Эта женщина — скопище порока. Старый сатир силен, но она ненасытна. А Перикл иногда тоже бывает слеп. Он по-отечески опекает Алкивиада,[151]но этот шепелявый красавчик, как ты знаешь, парень не промах… Впрочем, я наболтал тебе много лишнего. Кому интересны наши семейные тайны? Поэтому прошу тебя, дорогой Пасикл, будь молчаливее рыбы, — умоляюще произнес Ксантипп, прекрасно зная, что сын Ликса совершенно не умеет хранить чужие секреты.
— Неужели, Ксантипп, ты во мне сомневаешься? — искренне возмутился Пасикл, который уже прикидывал, кому из остальных четверых гостей он на ушко расскажет об услышанном.
— Я неправ, дружище. И впрямь, ты никогда не давал мне повода для упрека из-за твоей болтливости, — мягко сказал Ксантипп. — Посуди сам: если бы я тебе не доверял, то ни за что не поделился бы своей бедой.
— Эй, благородные афиняне, а не подвело ли у вас животы от голода? — внезапно раздался веселый, задорный голос Дифанта, Симихидова сына, который отличался необычайной прожорливостью и как-то на спор в один присест съел двух отлично зажаренных барашков. — Я вот прислушиваюсь к себе — а там, внутри, ох и урчит.
— Пребывая среди чревоугодников, таковым и станешь, — проворчал Ксантипп, открывая глаза и невольно щурясь от резкого солнечного света. — А если откровенно, дружище Пасикл, я бы не отказался сейчас от «Синеокой Стафилеи».
— На этой виноградной лозе, от которой ты без ума, свет, однако, клином не сошелся. Пойдем, покажу тебе свой виноградный сад… — И совсем уж загадочно Пасикл добавил: — Одно другому не мешает…
Не успел Ксантипп поинтересоваться, что бы это означало, как хозяин дома рывком поднялся с лежака, с наслаждением выпрямился, размялся и зычно провозгласил:
— Вперед, лучшие из афинян! Продолжим наш дружеский пир!
Не оглядываясь, заторопился к увитой плющом террасе, где в зеленом зыбком полумраке еще сновали слуги, внося последние блюда и кратеры с вином. Едва завидев своего повелителя, тут же удалились. А Пасикл, достигнув террасы, тотчас развернулся лицом к гостям и призывно вздел руки. Еще мгновение, и сладострастное пение невидимых флейт вдруг наполнило пустую террасу, но загадка сия тут же прояснилась — из разных углов, устремясь встречь друг дружке, выплыли в танце шесть безукоризненно сложенных танцовщиц. Прозрачные, как воздух, одеяния делали их почти совсем нагими. Авлосы, прижатые к сочным чувственным устам, возвещали о том, что жизнь хороша лишь тогда, когда сулит милые забавы, негу и любовь… Авлетриды! Сама Афродита Пандемос отвела им золотую середину в храме продажной женской любви. Выше их — лишь гетеры, но авлетриды тоже, не в пример дешевым проституткам из диктерионов, умеют заставить мужчин потерять голову, прельщая их не только телесной красотой, но и тем артистизмом, который опьяняет любого смертного. Авлетриды были умны, возвышенны, искусны в танце, пении, игре на музыкальных инструментах и…доступны — для тех, у кого водятся большие деньги.
И без того пребывая в отличном настроении, Ксантипп, как, впрочем, и остальные гости, воодушевился еще больше — так вот о какой приятной неожиданности позаботился радушный Пасикл. И хотя все шестеро авлетрид были чудо как хороши, Ксантипп наметанным глазом тонкого ценителя женщин мгновенно выделил черноглазую и столь белокожую девушку, что у него аж защемило сердце. О, боги! Струящийся дым вуалевой ткани не в силах был затмить лилейную белизну ее гладкой, как полированный мрамор, кожи. Сама природа, казалось, дошла здесь «до ногтя».[152]
— Кто ты, прекрасная незнакомка? — шепотом спросил Ксантипп, когда авлетрида, соблазнительно покачиваясь роскошным и в то же время по-девичьи изящным станом, поравнялась с ним. — Кажется, я раньше не видел тебя в нашем городе.
