Это сообщение приятно взволновало молодых аристократов, а Ксантипп в который раз подумал, что Пасиклу повезло с отцом, пусть он и не такого знатного происхождения. Впрочем, знатность без богатства — все равно что ножны без меча. Он, Ксантипп, родовит, как, может, никто другой в Афинах, но нищ, как последний портовый грузчик из Пирея. А вот Пасикл, едва появясь на белый свет, уже трижды выбросил шестерку[148]— даже глаза у него желтые, будто их тотчас же ослепил блеск золота. Ксантиппу же выпала иная планида: его отец, самый знаменитый не только в Афинах, а, пожалуй, и во всей Элладе человек держит его в черном теле, полагая, что безупречно выполняет отцовский долг. О, Схинокефал![149]Ужели ты длиннющей своей головой не можешь уразуметь, что молодость дана человеку не только для подвигов, но и для обладания молодыми красивыми женщинами, которые в Афинах стоят совсем недешево. «Ты гуляка и мот! — много раз с ледяным презрением выговаривал ему Перикл, и в такие моменты Ксантипп всегда удивлялся его железной выдержке. — Как ты не поймешь, что нельзя прожить жизнь пустоголовым лентяем. Наверное, в любой бронзовой голове, изваянной великим Фидием, бродит больше мыслей, чем в твоей, хоть она и наполнена живыми мозгами. Похоже, ты становишься настоящим бесчестьем для древнего и славного рода Алкмеонидов». «Большим, чем Мегакл, твой предок, запятнавший себя святотатством?», — хотел однажды спросить Ксантипп, но вовремя прикусил язык. Впрочем, у Ксантиппа достаточно мужества, дабы признать, что отец прав. Да, он хочет наслаждаться всем тем, что предоставляет мужчине молодость и знатность. Да, он не в состоянии не поддаться соблазнам, которые на каждом шагу таит большой процветающий город. Да, он так любвеобилен, что отказаться от посещения лучших порнейонов столицы означает потерять смысл существования. Любой мало-мальски зажиточный торговец, который ему неистово завидует — как же, сын самого Перикла, узнав, что к чему, тут же сменит зависть на жалость или, скорее всего, презрение. Как бы того не хотел отец, который, кажется, слишком буквально воспринял слова на храме Аполлона в Дельфах — «Ничего сверх меры», а Ксантипп себя переделать не в силах. Младший брат, Парал, на него не похож — послушен, умен, любит пофилософствовать, вот пусть отец им и тешится. Им да еще неистовыми объятиями потаскухи Аспасии, которая подарила Периклу незаконнорожденного сыночка.[150]Странно, но отец, который всех хочет сделать свободными, его, Ксантиппа, родного своего сына, в то же время обрекает на несвободу, упрямо ущемляя его в средствах. И Ксантипп ему этого никогда не простит. Униженному всегда хочется отомстить, хотя на что способна козявка против льва? Впрочем, досадить льву может и блоха. Мелкими, но частыми укусами. Надо с этой целью использовать и сегодняшнюю пирушку. Она усилит ту сплетню, которая уже потихоньку гуляет по Афинам.
Уже обсохшее тело приятно горячело под солнцем. Еще немножко, и пир продолжится. Интересно, чем сверхпряным собирается попотчевать их эта беззаботная и лукавая шельма Пасикл? Ксантипп хотел было разомкнуть веки: кажется, рядышком разлегся хозяин пира, да передумал — лень, к тому же свет белого дня резко полоснет по глазам, и исчезнет то самое золотистое, искристое, нежное, что проникает сквозь тонкую кожу век. Ограничился тихо-вопрошающим:
— Пасикл, ты?
— Да, дорогой Ксантипп — куда я денусь от моего самого почетного гостя?
— Представь себе — в Афинах объявилась галка, которая хочет одеться в чужие перья.
— То есть?
— А то и есть! — передразнил приятеля Ксантипп. — Как я понял, этот человек хоть на какое-то время хочет почувствовать себя мною.
— И как ты об этом узнал?
— «Синеокая Стафилея» рассказала. У нее был посетитель, который, узнав, что я частенько покупаю ее любовь, попросил, чтобы она делала с ним то же самое, что и с Ксантиппом, сыном Перикла.
— Понятно, почему. Он жаждет хоть ненадолго вообразить себя причастным к знаменитому роду Перикла Олимпийца, — весьма неосторожно, не очень-то щадя самолюбие приятеля, сказал Пасикл.
— Вот именно, — недовольно сказал Ксантипп, в душе немножко негодуя, но больше даже радуясь, что разговор вышел на отца. — И никуда мне не спрятаться от моего великого родителя. Ни мне, ни моей жене.
— То есть? — неподдельно удивился Пасикл.
— А то и есть, дорогой Пасикл. Моему отцу не хватает ласк его Аспасии, а старый сатир еще полон похоти, он не прочь затащить на свое ложе и молоденькую сноху.
— Ты хочешь сказать… — потрясенно прошептал Пасикл.
— Да яснее уж и сказать нельзя. Ты правильно все понял.
— Не верю. Клянусь Зевсом, я не верю тебе, Ксантипп.
— У меня тысяча доказательств, — с деланной горечью произнес Ксантипп. — Но дать ход делу я не могу. Разве тебе не известно, насколько могуществен мой отец? И в какое бы невыносимое, унизительное положение я не был бы поставлен, ерепениться не стоит: Олимпиец оставит меня без средств к существованию.
— А правда, что Аспасия благоволит Алкивиаду?
