Вечером Уна, не торопясь, перепроверила всё, что собрала накануне: два серебряных ножика (побольше — срезать ветки ежевики, поменьше — чтобы отделить от них листья и ягоды), замшевые перчатки (одна пара — про запас; если верить Индрис и здравому смыслу, в кустарниках того леска полно колючек), набор непромокаемых мешочков из кожи… Что ещё? Свиток с рецептом зелья и переписанное заклятие, само собой. Песочные часы. Дождь всё-таки кончился — значит, масляная лампа.
Пестик и маленькую чашку для измельчения листьев можно пока не брать. Не забыть сказать Савии, чтобы та приготовила чёрный плащ: тот, что промок с утра, не успел высохнуть. Покрепче зашнуровать сапожки: в окрестностях замка сейчас месиво вместо земли — спасибо внезапному ливню.
Методичные сборы успокаивали Уну, заставляя считать предстоящий поход (если, конечно, ночную прогулку к усыпальнице можно гордо именовать «походом» — а в этом она сомневалась) чем-то — странно сказать — нормальным. Легко представить, что это какое-нибудь хозяйственное поручение или домашнее задание от профессора Белми… Лучше последнее: в первом Уна всегда была не сильна. Лет до двенадцати мать ещё надеялась приобщить её к военному командованию кухней и кладовыми, к шитью и вышивке — ко всему, что ценится в ти'аргских леди, — но потом сдалась. Уну до сих пор бросало в жар стыда при воспоминании о том, как Бри учил её варить кашу — и о том, чем закончилось это рискованное предприятие. И в тот день, увы, её магия была ни в чём не виновата.
Магия. Конечно же, самое важное… Уна коснулась зеркала на поясе, проверяя, плотно ли оно сидит. «Учись воспринимать зеркало как часть тела, — говорила Индрис. — Или как старого друга, который вечно рядом. Забывай о нём, как забываешь о мизинце на ноге. Оно должно быть всегда с тобой».
Пока у неё не получается. Пока это просто волшебный кусок стекла — временами дрожащий, нагревающийся и похожий на лесного зверька. Что-то, с чем проще переживать «приступы» Дара — уж точно не собеседник и не палец на ноге… Уна прилежно кивала в ответ на эти уроки, но ни секунды не верила в то, что когда-нибудь сможет уподобиться Отражениям.
Они творят магию, как дышат. Ведь это, пожалуй, больше всего и отличает их от людей.
Или не это?… Как мало — до сих пор, вопреки всему — она знает об Индрис и Гэрхо. Не говоря уже о мастере Нитлоте, похожем не то на больного костеломью писца, не то на обнищавшего фермера… Затягивая шнурки на сапожках, Уна в очередной раз пожалела о том, что лишена шансов поехать в Долину Отражений. Ей всё чаще казалось: именно там сейчас — её место; там, где зеркала и колдовство, где ей разъяснят наконец, что из сказок тёти Алисии о драконах и боуги было правдой.
Вдали от Кинбралана, его лестниц и терновых шипов.
Вдали от матери. От могил дедушки, отца и дяди Горо.
— Стемнело, Уна. Нам пора выходить.
Уна вздрогнула и очнулась, выбираясь из новой ямы раздумий. Наверное, так можно залезть совсем глубоко — и в итоге не вылезти…
Она сидела в своей комнате, на постели, забросив ногу на ногу, а рядом стояла раскрытая сумка с вещами. Индрис угнездилась на подоконнике, по-девичьи обняв колени; свет масляной лампы со стола мягко золотил её смуглую кожу. Уна с удивлением отметила, что несколько прядей надо лбом Индрис пожелтели — стали совершенно канареечного цвета, как яичный желток. Просто эксперимент — или радость из-за кое-чьего приезда?
— Ты останешься в платье? — Индрис выгнула бровь, критически оглядев Уну. — С подолом можно будет попрощаться. Я бы советовала штаны, — и колдунья с усмешкой похлопала по собственным брюкам; мужская рубаха и куртка, надо признать, тоже ей шли. Уне на миг представилось, как нелепо в этом наряде (а тем более — в балахоне Отражений) выглядела бы она сама.
Тётя Алисия часто повторяла, что внешность и титул в Обетованном ничего не решают. Может, она была права — только вот теперь это вовсе не утешает.
— У меня нет штанов, — терпеливо ответила Уна, пряча смущение.
— Не положено для леди? — понимающе вздохнула Индрис.
— Не положено.
— Что ж, тогда придётся ограничиться этим, — Индрис спрыгнула с подоконника и закрыла окно; Уна с облегчением почувствовала, как прервался, точно перебитый на полуслове, поток холодного воздуха. Ледяная летняя ночь — обычное дело в предгорьях. Матери будет не по себе: она ненавидит мёрзнуть. — Мои, боюсь, будут тебе великоваты… Ну, а в вещи Гэрхо ты и сама побрезгуешь лезть — и я тебя прекрасно пойму. Леди Мора согласилась и ждёт нас внизу. Луна растущая, — колдунья, запрокинув голову, жадно заглянула в ночное небо — хотя Уна знала, что из-за выступов на крыше башни из её окна мало что можно там рассмотреть. — Как нам и нужно… В фазе третьего дня. Близится полночь. Слышишь, ученица, как кричат совы? А как летучие мыши резвятся в вашей усыпальнице?
Уна поёжилась.
— Не так уж смешно.
— А я и не шучу.
Индрис подхватила свой узелок и с полупоклоном открыла перед Уной дверь.
— Прошу на выход, миледи.
