– А то, – продолжала шипеть Ольга. – Это чей чайник? Так, это Танькин чайник. Придёт, увидит, знаешь, какой канкан нам устроит?!
– За что? Мы же так все отравимся или взорвёмся!
– Не-ет, – Олька назидательно подняла вверх указательный палец. – Мы сейчас уменьшим огонь, чтобы еле-еле горел, а она сама придёт и выключит.
– С ума сойти. А почему ты решила, что чайник Танькин? – я тоже перешла на шёпот.
– Так это её конфорка.
– Так что, мы не можем на ней готовить?
– Нет, ты что!? Скандал будет. И свет ты должна включать, когда на кухню заходишь.
– Даже когда там кто-нибудь есть и свет уже горит?
– Да, – Олька вздохнула. – И попробуй не включить – шуму будет!.. Ты же видишь, тут у каждого свой выключатель, – она мотнула головой на стену. – И в коридоре. И в туалете.
Я кивнула, мол, да видела, но не думала, что всё это так принципиально.
Ольга сделала шаг в сторону коридора, вытянула шею и пропела дурным как у автобусной тётки голосом: – Татьяна Николаевна, ваш чайник кипит!
– Я поначалу, знаешь, как натерпелась, плакала постоянно, – Олька тихо продолжила шёпотом. – А сейчас ничего, тоже с ними ругаюсь…
…Так, снова коридор. Пятясь, сворачиваю направо. Осталось немного. Вот всегда закрытая комната. Здесь никто сейчас не живёт. Её хозяин – одесский делец, лет пятидесяти, Давид Исаакович. У него где-то шикарные апартаменты и молодая жена. Делать в этой коммуналке ему абсолютно нечего, но почему-то не продаёт её, бережёт зачем-то. Но как-то раз объявился здесь и жил неделю: не то от партнёров прятался, не то с женой поругался. Так бабки все по стеночке ходили. Уважали одесские бабки денежки.
…Так, ползём дальше. Любка… Любовь Моисеевна. Додиковская якобы мачеха. Когда-то давно, Додик ещё мальчишкой был, умерла его мать, и отцу сосватали хорошенькую, фигуристую молодую вдову Любу. У Додика был ещё старший брат, уже взрослый и женатый, поэтому отдельную прекрасную квартиру в центре города пришлось разменять. Потом отец умер, Любкины дети уехали в Америку и все свои квартиры продали, дружно забыв про маманю. И остались Додик с Любкой вдвоём в старой коммуналке. Можете себе представить, как они друг друга любили.
Бедная Любка жила за фальш стеной, разделяющей огромную комнату на две поменьше, но тоже немаленькие, и вынуждена была терпеть все наши сходки и маёвки, случавшиеся достаточно часто. Потому, что друзей у Додика было много. На следующий день она ходила с поджатыми губами и ни с кем из нас не разговаривала.
– А шо такое? – громко возмущался Додик в воздух. – Пусть валит к своим деткам, в Штаты! Что, не зовут?
Любка зарабатывала стиркой фартуков и халатов, которые она каждый понедельник приволакивала с Привоза, с рыбных рядов. У неё было несколько кастрюль-выварок, которые она где-то прятала. А по понедельникам она начинала весь этот кошмар кипятить. Вонь стояла ужасная, но Любка каким-то таинственным образом сумела договориться со всей Вороньей слободкой и народ по понедельникам рассыпался, кто куда мог.
Ну вот и наша дверь. Всё, уборка окончена. Все довольны, все смеются, а я пойду гулять по летней Одессе.
…Давно это было. Коммуналка опять стала шикарной отдельной квартирой, улица имени товарища Августа Бебеля опять стала Еврейской. А из жильцов моей любимой коммуналки живых не осталось никого.
– Не хочу вас расстраивать, Софочка, но евреев в Одессе почти не осталось… – произнесла горестным контральто ветхая, но всё равно красивая, умело накрашенная старуха.
– Таки да, – грустно кивала головой пышная, вся в рюшечках, Софочка.
Они сидели напротив меня под самодельным больничным плакатом, на котором была нарисована, видимо, бледная спирохета, пронзённая как шпагой шприцем. Вверху было красной тушью написано: «Сифилису – нет!»
Я вздрогнула и осмотрелась по сторонам. Районная одесская поликлиника, куда меня притащила Ольга перед тем, как нам пойти на Привоз, была битком набита еврейскими бабулями и дедулями, с внуками и без. А я как раз перед этим разглядывала соседей и думала, что никогда раньше не видела столько евреев разом. А тут такое…
– Слушай, а почему бабки в поликлинике говорят, что евреев в Одессе не осталось? Они же везде, – спросила я Ольгу, когда мы вышли на улицу.
– А я знаю? Они всегда так говорят. И Додик со своими дружками тоже постоянно стонут, что евреев не осталось, что все в Штаты и Израиль свалили.
– Странно, что же тут было, когда они все оставались?
– Не слушай ты этих одесситов, это присказка у них такая. Как у англичан про погоду.
