Мы шли к Привозу по улице имени Советской Армии. Шли, взявшись за руки, иначе толпа туристов разметала бы нас в разные стороны. Все всегда говорят: Дерибасовская, Дерибасовская, а я была шокирована именно улицей Советской Армии. Здесь всегда было не протолкнуться из-за толпы праздношатающихся весёлых мужчин и женщин, по-броуновски гуляющих в разные стороны. С обеих сторон было понатыкано огромное количество лотков с сувенирами, мороженым, напитками, фруктами, книгами и далее по списку. Между ними сновали шустрые фотографы, выхватывающие из толпы, кого придётся.
– Девочки, девочки, постойте! – выскакивал нам наперерез фотограф, показывая маленький кадрик: – Смотрите, какие вы лялечки получились. Давайте адрес, я завтра вам сделаю красиво.
– Ва, опять! Задолбали! – закатывала глаза Олька, а я рассматривала кадр, пытаясь разглядеть хоть что-то:
– Ой, Олька, у тебя глаза закрыты!
– Таки да…А у тебя рот открыт. Не, не надо.
Мы двигались дальше, пока не натыкались на верёвку с привязанными к ней красными, почти выгоревшими на солнце ленточками. Толпа плавно перетекала на проезжую часть, обходя запрещённые метры, потому, что сверху в любую минуту на тротуар мог упасть шмат штукатурки.
– Годами так висят, только веревки меняют. Забота о людях, – съехидничала Олька. – Наверх посмотри. Я это называю «Эта опасная дверь на балкон». Помнишь, фильм такой был?
Я глянула вверх. На втором этаже красовался балкон без пола, но с витыми чугунными перилами. Давно, видно, разрушался. И таких веревочек по центру города было великое множество. Красивая и яркая, как всё в Одессе, обветшалость.
Привоз меня ничем не поразил. Он напомнил мне наш Зелёный, только больше раза в три. Такой же шумный, пыльный и разноцветный. Вместо корейцев торговали своей чурчхелой усатые грузины, а вместо казашек за прилавками восседали весёлые красавицы-Солохи в расписных, по-особому завязанных, платках и в вышиванках.
– Так, – хмурилась Олька. – Нам надо купить лук, свёклу, помидор и синеньких.
Слово «синеньких» она произнесла очень многозначительно, явно рассчитывая на мою реакцию. Естественно, я отреагировала: – Каких таких синеньких?
– А вот! – она гордо ткнула в горку баклажанов.
– Вам синеньких, девчата? – запела торговка. – Сколько? Два? Три? Пять кило?
– Чё это, синенькие? Тогда уже фиолетовенькие! – я сощурилась.
– Сиреневенькие! – отозвалась Олька. –Та на шо нам пять? Два кило. Нам ещё вон сколько тащить.
– Не спорьте, девоньки, – опять пропела тётка. – Синенькие они и есть синенькие…
Когда отошли от овощных прилавков, меня вдруг осенило:
– Оля! А кефаль? А бычки? Что же, была в Одессе, а бычков не попробовала?
– Господи, какие бычки? Бички надо говорить. Ты, что ли, «Белеет парус одинокий» вспомнила? Так забудь. "Хочется-перехочется-перетерпится", – ехидно процитировала Олька Катаева. – Бички ещё до революции кончились. Их даже Додик с трудом помнит, а я так и не пробовала вообще. Нету в Одессе рыбы, не-ту.
– А Любка какие фартуки с каких рыбных рядов стирает? – вспомнила я соседку по коммуналке.
– Так кто ж её знает? Фартуки у Любки есть, а рыбы в Одессе нет.
Так, весело переругиваясь, мы дотащились до трамвайной остановки, я глянула на табличку с номерами трамваев и аж подпрыгнула:
– Десятый номер! Оля! Десятый номер!
– Но он же до дома не идёт, нам другой трамвай надо.
– Оля! Десятый номер! – я от восторга больше не могла ничего произнести.
– Так, господи ты, боже ж мой, – печально сказала Ольга. – Теперь «Золотой телёнок». Так можно вообще до дома не доехать. – Она немного помолчала, а потом, хитро сощурясь, сказала: – Ладно, проедем пару остановок, но ты тогда должна будешь в трамвае спеть эту песенку.
Олька любила такие розыгрыши. Если, поспорив на что-то, я ей проигрывала, она могла меня изощрённо заставить спеть битловскую «Girl» на японском или ещё какую глупость совершить в таком же роде.
– Ну, решайся, вон десятка идёт.
Я зажмурилась и кивнула: а, была-не была!
Мы заскочили в салон и встали у кабины вагоновожатого. Вагон был полупустым. Люди сидели на скамьях и задумчиво смотрели на дорогу. Олька сурово сверлила меня взглядом, а я в ужасе переводила глаза с людей на водителя. Потом подумала: «Ну, я же, в Одессе, здесь поймут!» Подошла к водителю:
– Здравствуйте…
– Добрый день, – хмуро буркнул вагоновожатый, мельком глянув на меня.
И я зашептала:
– Шёл трамвай десятый номер…
Вожатый с интересом посмотрел на меня, и я продолжила уже погромче:
– На площадке кто-то помер…
Водитель взял микрофон и тоже запел: – Тянут-тянут мертвеца. Ламца-дрица, ца-ца!
Стал подтягиваться народ:
– Подъехала карета. А в карете места нету…
И все вместе затянули:
А в карете той маца!
Ламца-дрица, ца-ца!
Дальше пошёл припев. Все пели, танцевали и радовались бог знает чему. Ольга стояла в сторонке, довольная произведённым эффектом.
Так весело мы проехали две остановки, выскочили из трамвая под разноголосое пение, раздавая по дороге воздушные поцелуи, и уже на улице сделали книксены, а трамвай ответил нам смехом и весёлым звонком.
