Позади них, на берегу, то, что было маяком, превратилось в огромный погребальный костёр, дым от которого смешивался с тучами. Хавьер смотрел на огонь. Он сглотнул, но сухость в горле не прошла. Матео. Ещё один долг, который не вернуть.
Стерильный командный центр где-то под Москвой. Холодный свет люминесцентных ламп. Тихий гул серверов. На огромных экранах — карты глобального хаоса. Красные пятна аномалий расползались по континентам.
Полковник СВР с седыми висками и мёртвыми, усталыми глазами смотрел на данные. Он не улыбался. Он просто наблюдал, как рушится чужой мир.
Он повернулся к помощнику, молодому капитану с напряжённым лицом.
— Цель «Архитектор» дестабилизирована, — его голос был спокоен и лишён эмоций. — Её внимание рассеяно. Она тушит пожар, который сама же и разожгла.
Он сделал паузу, отпил остывший чай из гранёного стакана.
— Начинаем операцию «Лорка».
Камера медленно наехала на папку, лежащую на его столе. На обложке была фотография Хавьера Рейеса, сделанная скрытой камерой несколько лет назад в Мадриде. Рядом с ней — выделенная жёлтым маркером строка из отчёта аналитика.
Это была цитата из стихотворения Лорки.
Старый мир пришёл забрать то, что осталось от нового.
Траулер резал чёрную, вспухшую воду Северной Атлантики. Его дизельное сердце билось глухо, надсадно, иногда пропуская удар, словно задыхаясь. Оно выталкивало их прочь от Исландии — острова, ставшего для них одновременно и гаванью, и могилой.
Позади, на горизонте, угасала последняя искра. Крошечная точка света, которая ещё час назад была ревущим адом пожара, пожиравшего маяк.
Хавьер стоял на качающейся палубе, вцепившись в ледяной поручень. Ветер, пропитанный солью и запахом гибели, бил в лицо, но он почти не чувствовал холода. В теле не осталось ничего, кроме гудящей усталости. Мышцы ныли, как после застарелой травмы.
Он поднял голову. Впервые за месяцы над ним было только небо. Пустое, беззвёздное, чистое. Ни одного дрона. Ни одной патрульной «стрекозы». Никакого металлического жужжания, предвещающего смерть.
Облегчение было почти болезненным. Оно заполнило его лёгкие вместе с ледяным воздухом, но не принесло тепла. Матео был мёртв. Ивар был мёртв. Десятки «Бродяг», ставших на короткое время подобием семьи, остались пеплом в лавовых полях.
Они выжили.
Он нашёл её у кормы. Люсия куталась в грубое шерстяное одеяло, глядя на пенистый след, который оставляло их судно. Её фигура казалась маленькой и хрупкой на фоне вздымающихся за кормой чёрных волн. Подойдя ближе, он увидел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Взгляд был пуст, направлен на воду, но не видел её.
— Всё кончено, — прохрипел Хавьер. Слова, которые он так долго хотел произнести, прозвучали глухо и бесполезно. Он повторил их, пытаясь заставить себя поверить. — Мы свободны.
Он шагнул ещё ближе, протягивая руку, чтобы коснуться её плеча. Привычный, инстинктивный жест защитника. Обеспечить безопасность. Установить периметр. Успокоить.
Люсия дёрнулась, отшатнувшись от него, словно от удара током. Её глаза на секунду сфокусировались на нём, и он увидел в них не облегчение, не скорбь, а ужас загнанного зверя. Её зрачки были расширены, дыхание замерло. Его рука замерла, повиснув в воздухе. Он опустил её, чувствуя, как хрупкое стекло иллюзии покрывается трещинами.
Они были свободны. Но победа выглядела именно так. Как поражение.
В каюте воняло соляркой, ржавчиной и сыростью. Тусклая лампочка под потолком раскачивалась в такт волнам, бросая по стенам дёрганые тени. Люсия сидела на жёсткой койке и смотрела на свои руки. Обычные руки. Тонкие пальцы, коротко остриженные ногти.
Этими руками она не держала оружия. Она была оружием.
Источник глобального безумия.
Воздух в каюте был густым, тяжёлым. Сквозь привычные запахи старого судна пробивался ещё один. Едва уловимый, навязчивый. Запах горелой корицы. Психический след её вируса. Теперь им пах весь мир. Он пропитал её одежду, волосы, само её сознание.
Она закрыла глаза, но это не помогло. Шум был не в ушах. Он был везде.
Это был её главный, самый страшный просчёт. Она думала, что выпустив «Осколки», она поделится своей болью. Заставит мир понять. Она ошибалась.
Она не поделилась. Она умножила её в миллиарды раз и вернула себе всепоглощающим эхом. Её сознание стало глобальным приёмником, настроенным на одну-единственную волну — волну агонии, которую она сама же и запустила.
Паника. Мужчина в костюме на сороковом этаже в Токио смотрит на погасшие экраны. Миллиарды испарились. Он делает шаг к окну.
Надежда. Мать в трущобах Мумбаи молится. Аппарат жизнеобеспечения её сына замолчал. Она сжимает его руку.
Ярость. Водитель грузовика в Москве бьёт по рулю, его крик тонет в какофонии гудков.
Одиночество. Цифровой вопль спутника, сходящего с орбиты. Он падает, транслируя в пустоту бессмысленные данные о погоде столетней давности.