Элль перешла к следующей части формулы. Осторожно срезала колючки репейника и выдавила из соцветия сок в глубокую миску, туда же щедро плеснула сока алоэ из канистры, которую держала под столом. По кабинету разлился густой терпкий запах, умиротворяющий и наполняющий верой в лучшее. Так пахнет воздух в первые дни весны, когда еще не сошла слякоть, но солнце уже посылает теплые поцелуи с обещанием большего. И снова нахлынули воспоминания.
Они заняли небольшой полуразваливающийся дом в пригороде Галстерры и сразу принялись за ремонт. Мама старательно чертила знаки и сигилы, скрепляя чарами листы фанеры и черепицу, чтобы нехитрая конструкция не развалилась окончательно под порывами ветра, и злобно зыркала на Ханнеса, когда тот водил руками, и точно из воздуха доставал тонкие каменные плиты, новые доски.
— Можешь не делать этого хотя бы здесь? Не при ней? — взвивалась она, когда наперсток терпения переполнялся. Элль никак не могла понять, в какие моменты это происходило и почему вообще продолжалось. Они были далеко от Темера. За ними никто не мог прийти в ночи. Элль наконец позволяли гулять днем и выходить на улицу без взрослых. В основном, потому что в округе больше никто и не жил. Была пара семей таких же беженцев, но детей у них не было.
— Потому что это и есть алхимия, дорогая Фрэн, — небрежно отвечал папа, делая очередной взмах руками. — Я отказался от своего дома, но не откажусь от своей сути. Элли, гляди!
И в его руках горсть песка растекалась, ширилась, превращаясь в тонкое стекло. Элль хлопала в ладоши от восторга.
— Тебе не нужны формулы и сигилы, — заговорщически говорил папа. — Ты алхимик — тебе достаточно видеть суть вещей. Попробуй! Не бойся, у тебя получится.
— Можешь хотя бы ребенка этому не учить, — прикрикивала мать, но под хлестким взглядом Ханнеса тушевалась и уходила в дом.
А Элль долго вглядывалась в игру солнца на гранях песчинок, пока ей не удавалось рассмотреть — кожей ощутить — другое мерцание. Будто сотни тончайших ниточек удерживали песчинки, помогали им сохранять форму. И Элоиза разрывала эти ниточки, перекраивала, меняла связи по своему усмотрению, чувствуя, как кончики пальцев нагревались, когда лопалась очередная связь.
— Весь мир состоит из связей. И только тебе решать, какими они должны и могут быть, — улыбался папа.
Элль заглянула в миску. Экстракты загустели. Элль провела ладонью, нащупывая тонкие ниточки зарождающихся связей, и быстро добавила туда первые компоненты. Подхватила кончики воображаемых нитей и принялась плести узор. Умиротворение притупляло боль, лишало ее острых зубов, оставляя только последнюю ноту тоски — ту самую, ноющую и тягучую, которая звучит за секунду до того, как раствориться в покое.
Оставалось всего ничего. Ощущение любви, широкой и неиссякающей, направленной не на одного человека и не на двух, а как будто на весь окружающий мир и себя в том числе. Для этого были нужны…
— Белые маки… сердцевинка белой розы… иланг-иланга, — напевала себе под нос Элоиза. В этот раз цветы были совсем свежие. Элль завернула их в конверт, добавила немного розового масла и опустила в закипевшую воду в еще одном крошечном котелке.
