Элль скрестила руки поверх полотенца. Ирвин виновато опустил глаза и прошел в соседнюю комнату, а через минуту вернулся с просторной рубашкой в руках. Набросил ее Элль на плечи и достал чистые чашки.
— Не то, чтобы мне предыдущий вид не нравился, но вижу, тебе некомфортно. Хотя, казалось бы, после всего…
— В детстве я хотела стать заклинательницей, — выпалила она в надежде, что хоть это приостановит словесный фонтан Ирвина.
Детектив удивленно вскинул брови, раскрыл рот, явно собираясь что-то сказать, но предусмотрительно захлопнул его обратно. Явно взял себе время на подумать.
— Из-за твоей семьи, да? — только и спросил он. Элль кивнула.
— Из-за этого дара одни беды. У всех, но в первую очередь у самих алхимиков.
— А если бы не было этого всего? Ни заклинателей, ни алхимиков, ни целителей. Чем бы ты хотела заниматься?
— Да какая разница? — вскипела Элль. Как будто непонятно, что это точно не была бы работа в подпольной лаборатории, но кому какая разница?! Есть здесь и сейчас, и в этой картине реальности она занимается тем, что создает зелья, которые не попадают под список запрещенных составов, и хранит секреты хозяйки подполья. Мечтала ли она об этом? Конечно же нет! Так зачем спрашивать?
Кажется, последнее она произнесла вслух, потому что Ирвин невозмутимо протянул ей чашку холодного чая.
— Можешь не рассказывать. Но даже если ты скажешь, что хотела стать человеком, который пересчитывает перья у всех городских голубей, я не буду смеяться, — произнес он так спокойно, что Элль захотела во что бы то ни стало вывести его из себя, чтобы не ей одной нервы трепало. — И с советами лезть не буду. Просто выслушаю. Если не хочешь про профессию, можем поговорить о чем-то попроще. Например, какие у тебя любимые книги? Ты любишь детективы? Вот я люблю.
Элль невольно опешила от смены вектора. Она привыкла к разговорам с Летицией, когда женщина каждым следующим вопросом дожимала ее, пока не получит ожидаемый ответ. Конечно, Ирвин не Летиция, но Элль уже не была уверена ни в чем. Она отставила чашку на стол, просунула руки в рукава рубашки и влезла на стул.
— Давай без этого, — сказала девушка, сгибаясь под весом усталости. Она слишком вымоталась, слишком много переживала. Ирвин приблизился, сжимая в руках свою чашку. Осторожно встал рядом с Элль, наклонил голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Элоиза подумала, что можно же было просто закончить разговор, закрыться в спальне и проворочаться до тех пор, пока солнце не зальет улицы своими лучами, а потом уставшей и злой окунуться в новый день. Но что-то не давало ей этого сделать. Она ждала, но сама не могла с уверенностью сказать, чего именно. Просто хотела услышать, скажет ли Ирвин что-то, что заставит ее поверить ему. Ей хотелось, чтобы это произошло, и в то же время она боялась. Никому еще толком не было дела до того, что она любит или хочет.
Был, конечно, Доминик, но что из этого вышло?
— Тебе разбили сердце, — сказал Ирв тоном целителя, которому удалось обнаружить болезнь. Элль хмыкнула.
— Удивительная прозорливость.
— Было нетрудно догадаться, — улыбнулся заклинатель и накрыл ладонь девушки своей. — Мне жаль, что это случилось с тобой. И прежде, чем ты скажешь: «А толку-то?» или что-то в этом духе, дай мне сказать. Мне не плевать. Вот и все. Не знаю, как это объяснить и надо ли объяснять вообще. Я просто считаю тебя прекрасной девушкой, и я уже говорил, но я повторюсь: в первую очередь ты для меня очаровательная незнакомка из бара, и я хочу узнать тебя. Понять тебя. Быть рядом с тобой. Хочу знать, что ты любишь, что тебя радует, чего ты хочешь. Хочу видеть, как ты радуешься, и делать для этого все возможное. Просто помоги мне немного, если хочешь того же.
Элль хотела выдернуть руку. Хотела остановить этот поток слов, который лился прямиком в пустоту на месте сердца, давал надежду, заставлял поверить, что она вновь почувствует что-то, как раньше. Но в груди больно звенела тишина и обида. Теперь Элль злилась на саму себя. На свою закостенелую суть, которая не могла хоть немного подыграть Ирвину, его сбившемуся дыханию и искрящимся правдивостью глазам.
От его ладоней исходило тепло, такое знакомое и родное, как мамина шаль, как заваренный папой чай, как запахи родительского дома, которые никогда не исчезают из памяти, даже если от образов остаются крупицы. Элль подалась ближе в надежде впитать его жар, согреться, оттаять. Ирвин с готовностью распахнул объятия, не задавая вопросов, и Элоиза прильнула к нему, предлагая то немногое, что могла дать в обмен на его искренность.
Ей было настолько же хорошо, насколько и омерзительно от себя.
***
— Ты уверен? — хмыкнула Летиция. Даже в предрассветный час, когда весь город нежился в объятиях сладкой дремоты, она была собрана и напряжена, как сжатая пружина. Эллиоту крайне не хотелось быть тем, на кого придется удар, если она потеряет контроль, но врать или скрывать что-то от своей госпожи он не собирался.
