Осколки фарфорового самурая полностью

Девять двадцать пять. Пять минут до звонка на перемену и время, когда противник обычно возвращается после утренних совещаний и прочих бессмысленных собраний, проводимых одноклеточными чиновниками ради отписки и премии. Заявление о том, что мне срочно надо выйти, вызывает взрыв хохота и колких комментариев со стороны одноклассников, полностью обезоруживает нашего милого учителя английского, и, не дождавшись разрешения, я выбегаю в коридор. Окна выходят во двор, по которому уверенной и твёрдой походкой директор нашей школы стремится в приготовленную ловушку. Я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что шок может оказаться фатальным для и без того расшатанной нервной системы этой немолодой женщины и потому принял решение сдаться практически сразу. Спокойным шагом я спустился вниз по лестнице с третьего этажа на первый – дверь как раз захлопнулась, дождался звонка и постучал. Ответа не последовало. Не в первый раз за день преступив рамки приличия, я вошёл. Передо мной за огромным письменным столом сидела директор школы с потухшим взором и бледно-серым лицом, плавно перетекавшим в строгий костюм мышиного цвета. Я побоялся, что секундная заминка её убьёт, и произнёс заготовленный текст: «Теперь вы понимаете, какие чувства переполняли меня, когда вы сказали моему классному руководителю после экзамена по истории, что кто-то же должен получать четвёрки».

Тут мы оставим наших героев, чтобы не переходить ту грань, за которой начинается нецензурная, но вполне уместная лексика, и перейдём сразу к последствиям.

Тем же вечером состоялось экстренное совещание с участием педагогического совета и моих родителей, на котором было достигнуто соглашение: меня не исключают из школы, дабы избежать скандала и разбирательств в вышестоящих инстанциях, а мои родители определяют меня на консультации к психологу. Выхода не было, по крайней мере, родители думали именно так, хотя и понимали всю бесполезность этих визитов к врачу непонятной специализации. Я же не собирался выворачивать наизнанку душу, порылся в некоторых общедоступных материалах по всевозможным душевным расстройствам и заготовил следующий монолог.

«Есть один сон, с дьявольской периодичностью посещающий моё сознание в его неконтролируемых состояниях. Я еду в поезде, и вдруг меня посещает озарение – мысль, которая перевернёт всё представление человечества о природе привычных вещей. Я достаю из походной сумки тетрадь и перо, нащупываю нить откровения, спутанную в неправильный клубок нерадивым котёнком истины, и с благоговейной осторожностью пытаюсь его распутать. Едва мне удаётся нащупать нужный ритм, как предательски заканчиваются чернила, а мысль ускользает сквозь неловкие пальцы памяти. В панике я начинаю метаться по купе, а затем и по вагону в тщетных попытках найти хоть огрызок карандаша, возбуждая всеобщее копошение попутчиков в укромных уголках и карманах своих чемоданов, сумок и сумочек. Всё, что попадает в мои руки, немедленно прекращает оставлять следы на бумаге, я диктую, но и это оказывается бесполезным – все чернила закончились, высохли, растаяли. Мысль неспешно ускользает. В нелепой попытке её догнать я бегу по составу и застываю при входе в последний вагон, доверху набитый новенькими шариковыми ручками. Моё энергичное вторжение нарушает хрупкое равновесие, и через мгновение я оказываюсь погребённым под несметным количеством дешёвых письменных орудий из Поднебесной».

Премьера имела оглушительный успех. Бронштейн купился как первокурсница. Он ухватился за мой случай , копался в нём, изучал и тихо радовался улыбке судьбы в виде не совсем вменяемого юноши. По его настоянию и моему непротивлению наши встречи продолжились и после окончания курса. А однажды он даже попытался затащить меня на какой-то симпозиум в качестве подопытной обезьянки, и впервые в жизни я хотел быть этой обезьянкой. Мне представилась уникальная возможность побить соперника на его поле, отправить в глубокий нокаут на глазах изумлённых коллег, с лёгкостью доказав своё душевное здоровье. Я мог бы из первого ряда наблюдать его сбивчивую речь, выступивший холодный пот, недоумение и отчаяние во взгляде. Триумф не состоялся. Родители решили, что всё зашло слишком далеко и, проявив принципиальность, прекратили моё общение с этим шарлатаном.

Трудолюбие иных недалёких людей не знает границ и должно по праву восхищать многих одарённых лентяев. О том, что мой случай уникален, я слышал на протяжении трёх месяцев, но, как оказалось, он стал основой огромного научного труда, увенчанного докторской степенью по психологии и гигантскими гонорарами за консультации, в сравнении с которыми прежние отчисления моих родителей теперь кажутся недостойной внимания мелочью. Стоит потребовать свою долю за авторство до поры неизвестного науке синдрома. Думаю, десять процентов будет вполне достаточно, ведь между идеей и произведением всегда стоят муки творчества, которых я, в данном случае к счастью, не испытывал.