Степан оглянулся на Татьяну от двери. Мягкий свет настольной лампы выхватил из темноты спальни ее бледное лицо, плотно сомкнутые губы и крепко зажмуренные глаза. То ли ей было больно говорить, но после того, как она запросилась к нему домой, она больше не произнесла ни звука. Она не могла уснуть так сразу, он знал это точно. Когда хотел раздеть ее, она остановила. И когда целовал ее, она на мгновение задержала дыхание, а потом судорожно выдохнула и тут же слегка сжала его пальцы своими.
— Тань, — тихо позвал ее Степан. — Свет выключить или не надо?
— Пусть горит, — тихо ответила она, не открывая глаз, и вдруг как скажет:
— Ты прости меня, Степа! Прости, пожалуйста! Я так виновата перед тобой. Не нужно было втягивать тебя во все это. Мне очень стыдно, поверь.
Он опешил. Ожидал всего, чего угодно, но только не ее извинений. Как-то уже позабылось совсем, что это она свалилась ему субботним утром как снег на голову со всеми своими проблемами и вещами в большом модном чемодане. И что выгнать ее хотел. И даже то, что себе синяк под глаз схлопотал по ее как бы милости.
Разве это важно было сейчас?! Злился, орал на нее, убежать пытался. Потом искал ее, трясся от бешенства и страха за нее, и снова орал, и снова сбегал.
А толку-то!
Мудры слова, что от себя сбежать невозможно. Все равно что гнать по кругу. Он этого никогда не понимал. И тут вдруг бац: его прямая и понятная жизнь неожиданно замкнулась чудовищным кругом.
Вот все разом взялось и замкнулось…
И все замкнулось на этой женщине.
Все его обеты, крепости и бастионы оказались сейсмонеустойчивы. Все рвы засыпаны, мосты и флаги опущены по первому свистку. Бороться не было сил, возможности и смысла. И каждый день начинать — как с чистого листа — вдруг тоже не захотелось. А захотелось продолжения. Чтобы ее голова покоилась на соседней подушке, а волосы щекотали ему щеку и он сдувал бы их всю ночь с себя сердито. И еще утра хотелось общего: Пускай с недосыпом и недовольным ворчанием про очередь в ванную. Он ей даже бигуди по всей голове простил бы и кофе прохладный с подгоревшими тостами. Лишь бы рядом, лишь бы не с чистого листа, лишь бы вместе доживать, что не успели с вечера…
— Это ты меня прости, Тань. Не доглядел. Прости.
И он вышел, поспешив закрыться от нее дверью.
Раскис? Ох и раскис. В груди печет, в глазах режет так, будто часа два смотрел на сварку. И удушье отпускать не хочет, ну просто дышать нечем. А все чувства, будь они…
Нет, пускай все остается, как есть. Пускай…
Кирилл с Шурочкой сидели на кухне и цедили что-то из высоких фужеров. Начали, видимо, сразу, как пришли. И приложились уже по-плотному. У Кирюхи лицо пошло красными пятнами. А Шурочка смотрела уже как бы мимо Степана, когда он вошел в кухню.
— Нажираетесь"? — поинтересовался он беззлобно; какое тут зло после всего, что случилось.
— Стресс снимаем, — кротко пояснила Шурочка, вдруг всхлипнула и призналась:
— Ребята, а я вас ведь так люблю!
— А уважаешь? — Кирюха подозрительно прищурился и подпер щеку ладонью. — Любовь любовью, а как насчет уважения?
Шурочка не ответила, прослезившись. Долго сморкалась в кружевной платочек. Потом пригладила волосы, заправив непослушные прядки за уши, и неожиданно совершенно трезвым голосом спросила:
— Степа, что она говорит?
— В каком смысле? — Степан как раз наливал себе в обычную чайную чашку коньяк, следил за тем, чтобы не перелить через край, потому и не сразу сообразил, о чем Шитина спрашивает.
— Ну… Татьяна эта твоя, она не видела, кто ее ударил? — Шурочка вдруг уставилась на свои коленки и снова всхлипнула. — Опять колготки поползли! Ну что за напасть такая, а?! Вторая пара за день!.. Степа, она же могла видеть, кто на Нее напал. И эскулап этот сообщил мне, что сознание она потерять не могла сразу, не той силы удар был. Могла просто испытать сильную боль, ну там шок и все такое. Он говорит, что ударили ее палкой. Палкой трухлявой, щепки застряли в волосах. Трухлявая палка сильно ударить не могла. Кожу рассекла сильно… А? Ничего не говорит?
Степа хлобыстнул целую чашку коньяка, схватил кусок лимона с тарелки и, сморщившись, прикусил его крепкими зубами. Потом долго жевал, дышал открытым ртом и моргал до слез. Эти двое смотрели на него хмельными глазами и терпеливо ждали ответа.
— Да ничего она не сказала! — выдохнул он, наконец, проморгав слезу. — Не стану же я ее допрашивать, в самом деле, когда она в таком состоянии! Не зверь же я и уж не мент в любом случае, чтобы сейчас приставать к ней с расспросами!
— При чем тут это?! — Шурочка недоуменно дернула плечами и принялась натягивать на коленки край юбки, пытаясь прикрыть шустрые дорожки на колготках. — Преступление раскрывается всегда по горячим следам. Если мы ничего не сделаем сейчас, то потом никто уже и не вспомнит.
— О чем? — Кирилл сильнее вдавил кулак в щеку, сделавшись похожим на огромного резинового пупса, голову которого вдруг кто-то сжал большущими руками.
У Шурочки был в детстве такой, и она частенько мяла его мордашку, хохоча до слез.
