Сквознячок забвения слегка покачивал кресла. Странник поднял перо, мучительно рассматривая острие, он уже не хотел вспоминать: где и когда это было. И звенящий голос: «Не закрывай глаз души, не забывай!» Ветерок, не ранящий, не опаляющий коснулся его. «Люди, а не годы, не серые будни, не века, но люди», — догадался он и вышел. Редкие путешественники отвечали на его поклоны. Уже ночь. На берегу моря оживают призраки, замкнув круг его заблуждений. Остывает раскаленный песок, засыпая сливающиеся тени двоих, возносящиеся в безграничность мерцающего космоса. «Что есть судьба и что есть глупость?» — спросил он себя и тихо рассмеялся над своим побегом.
Алфея заметила свечи, осмотрелась: какая долгая жизнь. Она покачивается в кресле, грустно улыбаясь. Он торопливо пишет, зачеркивает, в сердцах отшвыривает скомканный лист.
— Что-то не так, милый?
— Я был убежден, что нас уже не будет никогда. Смирился. Смотри, а все лишние ушли бесследно. Ни строчки черной не оставив. Я заточу перо и начну все с самого начала. Всегда можно остановиться на многоточии, не допуская даже упоминания о меланхолии.
— Действительно, только чистые листы и свежие чернила.
— Ты и я — глупо? Я не знаю: кто ты, и кто я? Это нелепо. Нас нет. Нет – «мы». Нет единения, все метафорично, загадочно, неуловимо. Просто бумага, чернила, иногда красивые слова…
— Просто. Не видеть меня, философ, слишком просто.
Алфея отворачивается, поправляя спадающие волны волос, собираясь раствориться отражениями в зеркалах. Он застыл, дрогнувшие губы не приоткрылись, не прошептали ответа, подтаяв обжигающей льдинкой. Он впитывает живительные перемены на лице, чувствует запах подтаявших свеч, встречное движение. Молния ослепила их, ливень распахнул окна, разметал рукописи, он ринулся к ней, закрыл собой от стихии… Она осталась, предпочла остаться неузнаваемой. Алфея была в его жизни. И потом она приходила в особенно удавшихся местах.
Прохлада разбудила автора на заре. Он сразу проснулся, ощутив острую жажду крепкого кофе. На листьях, стекая, зависали бриллиантовые капли ночного дождя. Он не помнил, когда он видел такое яркое умытое небо, когда в последний раз так радовался созерцанию просыпающегося города…
23. Вечеринка
Медлительные сумерки за окном грозили наполнить стекла отражениями. Он задернул шторы, охотно добавил свечей, и чад дружеской беседы не замедлил вознестись к непознаваемому. Иногда споры длились до утра, но не сегодня, он понял ее. «Нет-нет, не сейчас» — кивнула она, возмущенно поднимаясь из глубокого кресла. Он напряженно проследил ее перемещения по гостиной. Он боялся зеркал, друзья заметили это и, когда она скрылась на кухне, переглянулись.
— Поздравляем, старик! Весьма оригинально, талантливо! Да-да, увидим, в другой раз, — они стали прощаться.
— Странно, что я не услышал критики. Я только хотел сказать, что конфликта как такового ведь и нет.
Алфея сидела, вытянув ноги на подоконник, упираясь подбородком в колени, созерцая ореолы фонарей огромного города. Он скомкал листок, мечтая забыть, навсегда забыть строфу: «Любовь уходит, не прощаясь, едва лишь в мыслях предаем. Любовь уходит, завещая любимый призрак за окном».
— Нам не будет скучно в этом мире, — прозвучало оправданием.
— Нет, не будет. Там еще осталась посуда? — бесцветно справилась она.
— Может быть — я сам?
— Я вымою. Это тоже лекарство от тоски. Ее можно разбить.
— Тоску или посуду? — удивился он.
— Не все ли равно, одно переходит в другое и наоборот, а результат всегда непредсказуем.
— Они расстроили тебя?
— Нет, они просто не верят в мое существование. У них мысли столь зависимы от материи. Все понятно и обыденно. Можно возиться по хозяйству, витая в облаках, сочиняя сюжеты.
— Послушай, фея, но когда я пишу, надеюсь, я абсолютно свободен? Уверен, это именно так. Но записанное вне меня, словно кто-то надиктовал текст.
— Любой текст — будущая реальность. Ты откликаешься на зов, тебе есть что сказать.
— Мне?! Но я поясняю,
— Нет и нет. Автор всегда знает, какими словами передать ощущение полета, напоминает о несовершенстве пут, в которые все заключены.
— Это и есть повод для твоей грусти?
— Вероятно.
Скрывая ноги, спадает полупрозрачная туника. Она застывает изваянием у зеркала. Лишь краткий миг безумья моего?.. Я не готов, так скоро, милая? Но что я говорю?! Это незыблемо — непреходяще, неразделимо: ты и я.
— Ты молчишь, — Алфея не взглянула на него, задувая оплавившие свечи.
