Не время рассказывать про Богдана и его попытки настроить меня против Фила. Но если бы не он, я бы, скорее всего, не накручивала себя и никуда не поехала.
– Фил… Мне очень жаль.
Впервые вижу, чтобы его лицо искажала такая боль. Она размывает привычные черты, закрадывается в глаза и голос.
– У них уже мой брат. Дыбенко будет держать его, пока не выплачу все деньги. Теперь еще и ты.
Сколько раз мы стояли так? В полуметре друг от друга, глядя глаза в глаза. Но впервые я чувствую, будто между нами – от сердца до сердца – железный прут с заостренными концами. Шагну вперед, и обоим станет еще больнее.
– Я не знаю, как все исправить, – всхлипываю я. – Я не хотела… Я…
Он сдается первым. Подходит ко мне, накрывает затылок ладонью и притягивает к груди. Слезы катятся по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Я ненавижу себя. Ненавижу тех, кто манипулирует Филом, держа на коротком поводке. Ненавижу то, что прячется в рюкзаке.
– Что ты должен передать? И кому?
– Ты знаешь ответ. На студенческих вечеринках толкают только одно. Меня уже ждет человек, который заберет товар.
– А если он его не получит? Если мы пойдем в полицию?
Смех Фила царапает сердце. В нем нет веселья, только боль и бессилие.
– Ты так наивна, Ангел… У Стаса Дыбенко везде есть свои люди. Проверял. Знаю.
Фамилия звучит знакомо, но я не пытаюсь вспомнить, где ее слышала. Мысли мечутся в агонии в поисках выхода, который никак не нахожу. Избавиться от рюкзака нельзя – подпишем себе приговор. Идти в полицию – бесполезно. Получим только отсроченную казнь.
– Фил, пожалуйста, не надо, – отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза, но он избегает встречать мой взор.
Отворачивается и сжимает челюсти так, что под скулами надуваются мышцы.
– Не передавай ничего и никому. Это ведь соучастие в наркоторговле и…
– У меня нет выхода. Дыба и его компания ясно дали понять, чего будет стоить неповиновение. Точнее, кого…
Он проводит большим пальцем по моей щеке, утирая слезу. На подушечке остаются блестки испорченного макияжа.
– Он давно пытается склонить меня к тому, чтобы я помогал торговать. Говорит, что свои долги я мог бы закрыть куда быстрее, если бы поддался. Но я избегал этого, как мог. Работал. Воровал. А теперь… Теперь у него будет на меня компромат. Я замарал руки.
– Еще нет. И мы ведь знаем, кто за всем стоит, – его внешность, имя. Почему бы не найти кого-то надежного, кто точно закончит этот кошмар?
– Говорю же… Бесполезно. Я давно с Дыбенко и видел, как он заминает дела. Их было не одно и не два. Для Стаса разобраться с ними – быстрее, чем щелкнуть пальцами.
– Тогда что нам делать?
Фил сильнее прижимает меня к себе, и я чувствую, как он дрожит.
– Я не знаю, – роняет он едва слышно. Но для меня эти слова звучат громче выстрела.
– Геля! Где ты была? Ты пропустила блиц и дефиле!
Мари ловит меня в коридоре еще до того, как поднимаюсь на нужный этаж. Одна.
Фил запретил мне идти с ним на «встречу». Сказал, что и так наломала дров. Будет лучше, если не стану светиться перед еще одним звеном огромной цепочки Стаса Дыбенко.
Сомневаюсь, что эта предосторожность чем-то поможет. Поздно тушить сгоревший дотла дом. Но я слушаюсь Фила, потому что прошлая вольность и так будет стоить нам непозволительно дорого.
– Господи! – Лицо Мари вытягивается от удивления, а макияж на фоне побледневшей кожи теперь кажется еще более ярким. – Что с твоим лицом? Ты плакала?
Она сжимает мой подбородок и, будто я манекен, поворачивает голову в одну сторону, затем в другую. Неутешительно охает, но быстро собирает эмоции в кучу.
– Это Фил тебя довел? Я так и знала, что он конченый му…
– Мари! Фил ни при чем.
– Продолжаешь его выгораживать?
– Нет. Во всем действительно виновата только я.
– О-о, – протягивает Мари и упирает руки в бока. – Подруга, а вот эту фразу забудь. Не знаю, что тебе напел твой недопарень, но это все неправда! Ты лучшая! Слышишь?
Она хватает меня за плечи и напористо встряхивает, будто говоря: «Очнись! Ты прекрасна!» Мне приятна эта поддержка, но легче от нее не становится. Это как пытаться заклеить пластырем ножевое ранение.
– Мари, послушай! – Голос звучит так, будто из меня выкачали все светлые эмоции. Мне тяжело говорить. Каждое слово – как удар. Но я должна ей сказать хотя бы часть правды. – Я совершила серьезную ошибку.
Она открывает рот, но я успеваю вставить:
– Если скажешь, что эту ошибку зовут Фил, то лучше я ничего не стану говорить.
Она всплескивает руками, демонстрируя раздражение, но сдерживает язвительный комментарий. Тогда я продолжаю:
– У меня теперь большие проблемы. И у Фила тоже…
– Ты беременна от него?!
Мимо нас проходит пара девчонок. Обе оборачиваются, когда слышат слова Мари, и одаривают меня осуждающими взглядами.
– Нет! – шиплю я и легонько бью подругу по плечу. – При чем тут это?
– Ты сказала, что у вас проблемы, и я предположила самую очевидную!
– Поверь, все гораздо сложнее…
