А может, Линь была права? Хотя мы начинали колдовать вместе и вместе заканчивали, в каждом заклинании был момент, когда существовала лишь магия и я.
– В этом городе почти никто больше не умеет то, что умею я, – продолжала Линь. Она не хвасталась, просто сообщала факт. – Поэтому у меня нет круга общения. По крайней мере, такого круга, где я могла бы общаться на равных. Вместо этого у меня бизнес.
– Бизнес для практикующих ведьм? – Я скрестила руки на груди и подалась вперед на деревянной скамейке. – Но я больше не колдую. Тебе нужна секретарша?
Линь смерила меня взглядом, словно прикидывала, гожусь ли я на выбранную роль.
– Кое-что из того, чем мы торгуем, настоящее, а кое-что – просто театр. Мне нужен человек, который знает, как работает магия и как она действует на людей. Кто-то, кто сможет заставить клиента поверить, что все, что он видит, происходит на самом деле.
– Тебе нужна актриса.
Линь сморщила нос.
– Мне нужен человек, который понимает, почему театральный эффект колдовства так важен. Та, что сможет сделать так, чтобы людям хотелось верить.
– О. Значит, тебе нужна мошенница.
Она улыбнулась.
Я посмотрела на потолок из жестяных пластин.
– Я не буду носить колпаки, Линь. И у меня аллергия на кошек. У меня нет мантии. Ты точно хочешь со мной работать?
Она расхохоталась.
– Но у тебя рыжие волосы. Рыжие, как у настоящей ведьмы. Моя бабушка, увидев тебя на улице, бросилась бы следом, чтобы тебя сфотографировать. Я плачу сто баксов за сеанс, и он никогда не длится дольше двух с половиной часов. А иногда меньше двух.
Я расплела сложенные на груди руки.
– Сто баксов?
– Это уже за вычетом моей доли.
– А что значит «сеанс»? И сколько их будет в неделю?
Она ответила лишь на второй вопрос.
– Если реалистично оценивать спрос – два. Иногда три. С мая по сентябрь высокий сезон. Сегодня у меня как раз работа. Можешь пойти со мной. Посмотришь, как все проходит, и решишь.
А я уже решила. И даже не спросила, что надо делать. Впрочем, вскоре мне предстояло это узнать.
Марион самозабвенно шпионила за Даной. Это стало ее пищей. Она наблюдала, как Дана пила чай, шуршала опавшими листьями, прислонялась виском к поцарапанным окнам электрички. Настоящий чай. Настоящие окна. Дана спала, ела, ходила в туалет, сталкивалась с людьми на улице, и даже когда была несчастна, все это было по-настоящему. Гнев Марион кристаллизовался и становился твердым, как алмаз.
Глядя на все, что она потеряла, она едва не сломалась. Точнее сломалась, а когда снова собрала себя по кусочкам, поняла все с чудовищной ясностью.
Весь мир принадлежал Дане. Город, полный незнакомых людей и цветных огней. Атласная шерстка питбуля, которого она останавливалась погладить, присев на тротуаре, пока его хозяин нетерпеливо стоял рядом. Дребезг наземной электрички и капли дождя в волосах. Обжигающе-горячие картофельные оладьи с кетчупом. Душ.
У нее было все, кроме одного: дара предвидения. Когда Марион явится за ней, она окажется к этому не готова. И тогда будет слишком поздно.
Девичники. Вот в чем заключалась моя новая работа. Линь сдавала меня внаем подружкам невесты, чтобы я предсказывала судьбу, читала ауру, гадала на ладони и показывала фокусы пьяным девчонкам, которые потягивали мартини через трубочки, украшенные розовыми пластмассовыми пенисами.
Я купила в секонд-хенде длинное белое платье, несомненно, снятое с покойницы, и перед каждой вечеринкой рисовала на щеках два зловещих розовых пятна, зачесывала волосы назад и становилась вылитой Офелией с картины Уотерхауса.
– Викторианская чахоточная красотка, – сказала Фи, увидев меня в первый раз в моем прикиде. Моего робкого возвращения к колдовству – точнее, к его подмене – она не одобряла, но вскоре перестала скептически закатывать глаза.
Как ни странно, работа мне почти нравилась. Мало того: у меня оказался талант. Теперь я занималась не магией, а дешевым стендапом. Я все делала с усмешкой. Бывали у меня прозрения – то я замечала, что счастливая невеста на самом деле трясется от страха, то видела яд в сердце ее лучшей подруги. Как бывшая курильщица, жадно вдыхающая дым, я ловила эти проблески настоящей магии. Но то, чем я занималась теперь, не имело почти ничего общего с ослепительно-белым сиянием истинного колдовства.
