В голове зазвенело. Я помнила этот звон, ледяной, поднебесный. Звездная песнь. Я слышала ее в ту ночь, когда мои руки впервые совершили волшебство.
В кармане фартука лежал коробок спичек. Я достала одну, переломила пополам, произнесла два слога, ярких, как звезды. Лампочка рядом с головой Фиби взорвалась, осколки стекла посыпались ей в волосы. Она закричала.
Я пробежала квартал до «Уолгринз», зашла в туалет и помочилась на полоску. В туалете было так темно, что мне пришлось долго разглядывать тест, поворачивая его к свету, пока я не разглядела результат. Разглядев, завернула тест в туалетную бумагу и запихнула поглубже в мусорку.
Прижавшись лбом к сырому дереву дверного косяка, я слушала музыкальный автомат, тихонько мурлыкавший в соседнем зале.
Я взяла такси, которое было мне не по карману, чтобы скорее добраться до дома. С улицы увидела Фи в окне. Взбежала по лестнице, на втором пролете споткнулась и больно ударилась коленом. Машинально схватилась за живот, впервые подумав, что теперь ношу внутри. Представила не абстрактную идею ребенка, а реального ангелочка с кудряшками, резную фигуру с носа корабля.
Когда я открыла дверь, Фи стояла на пороге. Она слышала, как я упала.
– Что с тобой?
Я прильнула к ней, как утопающий.
– Помнишь, мы были маленькими и знали, что одна из нас умрет молодой? Как твоя мама – когда ты родилась, моя мама, ее лучшая подруга, осталась совсем одна?
В ее глазах заблестели слезы.
– Помню.
– Я беременна.
Моя лучшая подруга ахнула, но, кажется, не удивилась. Крепко обняла меня и прижала к себе в зеленом свете неоновой вывески.
Дом колдуньи существовал на границе жизни и смерти и прел под гнетом собственной неизменности. Марион вот-вот должно было исполниться восемнадцать; Астрид было тридцать, часы показывали 8:46, а в каждом окне мерцали фиолетовые сумерки давно минувшего вечера. Здесь ни у чего не было смысла и сущности. Можно было пить и не пьянеть. Музыка не трогала за живое, еда испарялась на языке. Даже у безвкусных фруктов из оранжереи не было косточек – внутри зияли лишь черные пустоты.
Лишь в библиотеке все было по-другому. То ли Астрид намечтала ее необъятное содержимое, то ли библиотека находилась под действием отдельного заклятья, но книги там были настоящие. Осязаемые, читаемые, доверху наполненные единственной пищей, к которой Марион не утратила вкус: знаниями.
Среди гримуаров с пожелтевшими страницами в библиотеке хранились учебники истории, книги заклинаний, сборники легенд и мифов. Ведьмин сад ядовитых цветов. В доме колдуньи было неважно, обладала ли Марион врожденными способностями к магии, хватило бы ей целеустремленности и сил, чтобы справиться с последствиями колдовства, был ли у нее ковен. Само это место было волшебным. Она дышала его ужасным воздухом. Под его воздействием она истончалась и сохла и со временем стала полой и безвкусной, как бескосточковый терн в оранжерее.
В пустоте, образовавшейся на месте сердца, она хранила заклинания, проклятья и обряды черной магии, формулы и законы вселенной. Раньше она радовалась любой возможности доказать, что она достойна магии, готова была пострадать за нее, умереть или убить. Теперь же ею двигали чисто практические соображения. Она нуждалась лишь в знаниях и вере, воля закалялась временем.
В свободное от чтения время Марион завистливо наблюдала за миром Даны, границы которого с каждым днем расширялись. Она лелеяла свою ярость и не давала ее пламени погаснуть. Из ценного у нее остались лишь ненависть и время. Их она и использовала, зная, что, когда придет момент, она будет готова.
По ту сторону серебряной чаши время двигалось с утроенной быстротой. Дана забеременела, вышла замуж, родила мальчика, выскользнувшего на свет ловко, как рыбка. У мальчика был густой пушок темных волос и пронзительно-голубые глаза, как у Даны. Они так и остались голубыми. Когда ее живот округлился во второй раз, она уехала из города и поселилась в доме, где не было пыли, в пригороде с колдовским названием.
Вторая беременность проходила тяжелее первой. Она похудела, только живот был огромным. Ее постоянно тошнило. Марион не чувствовала жалости, ни капли. Но когда срок родов подошел, она почувствовала
Схватки начались глубокой ночью, нарушив сон Даны и превратив ее в мечущегося от боли зверя. По пути от дома до больницы – их разделяла всего миля, – она считала красные светофоры, словно нанизывала бусины на нить. Ее катили по коридору в коляске – визжащую кошку с ножками-палочками, потом уложили на спину в комнате с зелеными стенами.
