Я полагаю, приятно съездить в Венецию за государственный счет; ну, подумаешь, какого-то там стручка нет - и ладно. Я как-то в Госкино в Москве говорю: "Ну, как же так? Картина была там, а я был здесь. Она приз получила, а я вот как стоял тут, так и стою". Мне, наивному дураку, отвечают: "Не волнуйтесь. Можете не сомневаться, что вашу картину представляли вполне достойные люди". Я охотно верю, что они достойные, но картина-то моя!
Я уже это все забывать стал, как однажды, по каким-то делам находясь в Госкино СССР, в коридоре сталкиваюсь с женщиной. Крупная такая дама.
-Да, кстати, - говорит она мне. - Добролюбов, по-моему?
- Точно.
- Так, зайдите ко мне в кабинет.
Я захожу. Огромная комната, много народа, много столов, ее стол - в глубине, в углу, и возле него - сейф большой. Она бредет к своему месту, я за ней трусцой. Открывает сейф и дает мне красивую коробочку:
- На, забери. Чего оно у меня тут? Материальная ответственность все-таки.
- А что это?
- Твой приз.
Это был старинного литья из чистого серебра лик богини Минервы, богини плодородия и знаний.
Вот в такой "торжественной обстановке" мне и вручили приз Международного Венецианского фестиваля!
В Минске сотрудницы Национального музея, что на Карла Маркса, сразу попросили у меня Минерву в отдел кино: она красивая очень. Может быть, моя богиня знаний и плодородия до сих пор находится там.
Так же совершенно отвратительно мне сообщили о присвоении звания народного артиста БССР. "Иван Макарович" был многократно премирован, в связи с чем мне одному из первых среди молодых режиссеров присвоили это звание. Присвоили следующим образом. Были мы в музее Чюрлениса (белорусская делегация ездила в Литву). В туалете там чистота стерильная, огромный писсуар во всю стену. Я стал, справляю малую нужду, и вдруг входит Иван Иванович Антонович (в то время заведующий отделом культуры ЦК КПБ). И вот мы совершаем это дело, а он говорит: "Ну, что ж, дырку надо вертеть, звание даем тебе".
Об этом не хочется вспоминать, потому что кроме отвращения, ощущения какой-то мерзости, нечестности какой-то подобные вещи не вызывают.
Больше не носил
Буквально на следующий день после того, как я узнал о награде на Венецианском фестивале, рано утром дома вдруг раздается звонок. Я снимаю трубку - звонит председатель Госкино БССР Борис Владимирович Павленок.
- Это Павленок.
- Здравствуйте, Борис Владимирович.
- Ты стоишь или сидишь?
- Стою.
- Присядь-ка. Я тебе хочу вот что сообщить. Твою картину "Иван Макарович" вчера вечером посмотрел Петр Миронович и велел передать тебе за нее слова благодарности, она ему понравилась, он тут же дал команду посмотреть твоего "Ивана Макаровича" всем редакторам и заведующим отделами культуры центральных газет. Так что завтра на студии будет многолюдно. Пожалуйста, чтобы был с утра при полном параде.
Для этой встречи на студии "венецианский" черный костюм мне и пригодился.
Действительно, приехали редакторы, и я был в полной растерянности: все руку пожимают...
Второй раз я этот костюм надел на похороны Корш-Саблина. Больше не носил.
Грустный шарж
Представьте себе, что после перипетий с "Иваном Макаровичем" мастер, работавший с Эйзенштейном, старейший художник, милейший, тишайший, добрейший человек Евгений Маркович Ганкин нарисовал шарж и завещал его мне. Его супруга передала мне эту работу с посмертной выставки Евгения Марковича.
А Анатолий Велюгин написал к шаржу эпиграмму:
НЕЧАЙяла, СМАЛЬева, сила,
А с ней и МИХАЙЛОВА - стерва:
"МАКАРЫЧА" посеребрила, как сына,
БОГИНЯ МИНЕРВА.
Все эти люди, фамилии которых упоминаются в эпиграмме, без устали критиковали картину и от души меня шпыняли.
Я был загнан и забит, и вдруг-такая под держка! Они меня как люди все восхищали, наши старейшины, работавшие на студии. К Евгению Марковичу всегда можно было обратиться за помощью, и ты знал, что получишь ее. И такими были почти все. Сплошнов Сергей Иванович, комедиограф. Чудный, веселый, острил безупречно. Однажды я оказался с ним вместе в санатории "Беларусь" в Прибалтике, и отдых мой превратился в сплошной хохот: он такой остроумный, что как к завтраку народ собирался, так потом за ним толпой и ходил. Человек без намека на манию величия, а ведь сделал "Налима", одну из лучших картин по Чехову.
