Сейчас, вспоминая, я вижу, что всегда, когда что-то не ладилось с работой, гоняли, закрывали, рядом появлялся какой-то нежный человек. Вот так мы встретились и с Петрусем Макалем, который, даже будучи больным, непременно звонил и заинтересованно спрашивал, как идут дела, искренне желая, чтобы дела у меня шли хорошо. Он духовно поддерживал меня тогда, когда я, закусив губы, рвать и метать хотел и мог наделать всяких глупостей - ласкава падыходзіў да мяне. Близкие очень мы были по духу и дружили хорошо. А когда Петр с Артуром Вольским учились на высших литературных курсах в Москве, я приезжал к ним в гости, в общежитие на улице Добролюбова - настолько мы скучали друг по другу. Петя очень интересный был. Вот сидим мы вдвоем на кухне, тары-бары обо всем, и вдруг он прекращает разговор, берет бумагу, начинает писать - и человек преображается, становится таким красивым, излучающим свет... Напишет, отложит - и опять тот же Петька сидит. Бог наделил его даром.
И таких, хороших, людей встречалось, на счастье, много в моей жизни. Так, судьба свела меня с одним удивительным человеком, совершенно фантастической судьбы, одним из первых русских киноактеров [это и "Парижский сапожник" (1928), и "Катька - Бумажный ранет" (1926), и "Обломок империи" (1929)...] - с Федором Михайловичем Никитиным. Режиссер Ленинградского блокадного театра (впоследствии - Драматический театр им. Комиссаржевской), легендарный человек.
Для картины "Шаги по земле" мне нужен был образ старого, рафинированного интеллигента, в моем воображении он должен был быть таким старичком, как Федор Михайлович, который таким оказался и в жизни: удивительное, деликатнейшее и скромнейшее создание, заботлив о каждом - "удобно ли вам", "угодно ли вам".
К концу съемок Федор Михайлович подарил мне свою Фотографию, где было написано: "И.М. Добролюбову, моему дорогому человеку и замечательному режиссеру, совершившему со мною чудо перехода в новое качество в картине “Шаги по земле”, с бесконечной благодарностью. Федор Никитин".
Это была одна из первых моих картин, я был еще зеленый стручок, пацан, проживший в кинематографе миг, и вдруг Федор Михайлович Никитин пишет такое. Я не заслуживаю таких прелестных слов. А почему "новое качество" - для меня по сей день загадка.
Когда же вышел "Иван Макарович", я и вовсе был столь несведущ и неопытен, что даже не интересовался, что писали о картине, что о ней говорили. Но однажды подходит ко мне Ефросиния Леонидовна Бондарева и спрашивает:
- А вы помните, как после просмотра "Ивана Макаровича", организованного в Доме кино, я в "Вечернем Минске" хорошую рецензию написала?
- Спасибо, - говорю, - не помню.
Мой папа!
Вот так и прошла часть жизни с "Иваном Макаровичем". Как в русской сказке: то толкали в холодную воду, то выскакивал из нее в кипяток, потом опять в холодную.
Раньше у нас в Союзе кинематографистов практиковалось проведение детских кинолекториев, занималась этим киновед Нелла Кривошеева. Перед показом фильма детям рассказывали о кино, проводили викторины. И вот на одно из таких мероприятий я пришел со своим старшим, Мишей, тихонечко сели в зале. Нелла задает вопрос:
- Дети! Кто из наших кинорежиссеров недавно получил в Венеции приз за картину "Иван Макарович?"
Мишка подскакивает:
- Мой папа!
"ТРЕТЬЕГО НЕ ДАНО"
Однажды мне самому пришлось идти к Машерову. Снимал я фильм "Третьего не дано" о легендарном сыне белорусского народа, партизанском руководителе Василии Захаровиче Корже. Сценарий был одобрен его детьми, а консультантом у меня был доктор исторических наук, академик Сикорский. Но Иван Иванович Антонович прицепился к картине, не давал работать. Я ему говорю:
- Да у меня консультант академик!
- Ну, и что? Академики тоже ошибаются.
Все, думаю, конец. И тогда мне наш начальник говорит: "Иди к Машерову".
В десять утра я позвонил секретарю и через полтора часа был принят Петром Мироновичем в его кабинете.
- Ну, что, Игорь, как жизнь?
- Жизни нет: рушат картину, давят.
- Кто?
- Антонович.
- Так, понятно.
По селектору кому-то:
- Зайди ко мне.
Поговорили еще о чем-то, провожает он меня до двери, пожимает руку и, задерживая ее (привычка у него была такая удивительная, человеческая), спрашивает:
- А личных вопросов ко мне нет?
- Нет, Петр Миронович.
Выхожу в приемную, а там с папочкой, поджав коленки, сидит Антонович...
Все равно ведь потом лез, приставал. "Ах, так! Больше жаловаться не пойду, - решил я, - но буду обманывать тебя внаглую".
Сделал я три варианта начала картины, а это жуткий труд, и в зависимости от того, кто смотрел, показывал соответствующий вариант.
Так картина и увидела свет. Но что любопытно, все они потом смотрели ее спокойно, словно и не было у них замечаний, позабыли - настолько "существенны" были придирки.
