В то время, когда появился замысел "Эпилога", Министерством культуры была создана комиссия, в обязанность которой входило определять все ценное из имеющихся на студии сценариев и очередность запусков. Ребята прочитали комедийный сценарий Алексея Добролюбова, моего сына, "Пантелей" и "Эпилог" Ивана Петровича Шамякина. "Выбирай, - сказали мне. - Делай, что хочешь из этих двух". Я выбрал "Эпилог". "Пантелея" я решил снимать чуть позже, после "Эпилога". Хотел на веселой ноте заканчивать свою кинематографическую жизнь, но судьба распорядилась иначе. Кончилась моя киносудьба "Эпилогом".
Начались съемки. Актеры все свои были ~^вот они рядышком, через дорогу живут, то есть жили. Художника сыграл Валя Белохвостик, светлой памяти, мир праху его. С Эдиком Горячим, сыгравшим писателя, у них хорошая пара сложилась - они такие разноплановые.
И вот писатель с детской коляской желтого цвета под моросящим дождиком идет с внучоночкой (настоящая внучечка Эдикина с ним была) на художественный рынок, шагают потихоньку мимо мемориальных досок на стенах домов, сообщающих о том, что "здесь жил такой-то", "здесь жил такой-то", и приходят на базар (который располагался в Минске сначала около художественного салона, потом его переместили дальше, на площадь Свободы, а мы сняли свой кусочек на пятачке у только что построившегося магазина "На Немиге"). Этот старый человек скромно становится сбоку, тихо отбрасывает капюшон коляски, а там вывеска: "Дапамажыце беларускай літаратуры. Кнігі з аўтографам прадае сам аўтар".
Все проходят мимо.
В это время на базарчике появляется Валентин Белохвостик со своим эскизом; торгующие молодые художники уступают ему место в центре.
А люди ходят, смотрят, дальше идут.
И вдруг появляется трио хорошо одетых дам: две голландки и с ними переводчица. Дочка как увидела Валькин эскизик, маму за рукав - и к картине; тут же купили, еще о чем-то между собой поговорили; созвонились с отцом, держателем галереи у себя на родине, тот вскоре приехал в Минск и, зайдя в мастерскую к Валентину, скупил все его картины. Все - только белые пятна невыгоревших обоев на стенах остались. И лишь одну работу, свою последнюю, Валя смотреть не дал, говорит: "А эта не продается и не смотрится".
По случаю удачной сделки Валентин Сергеевич накрыл огромный прощальный стол, устроил банкет, на котором весь бомонд собрался: и министр культуры, и священнослужитель, и друзья-товарищи, и совсем "зеленые" художники, студенты его. И говорили всякие хорошие слова. "Что что? - спрашивали о закрытой дорогим бархатом картине. - Это моя последняя работа. Как покажу, все ахнете".
А когда пир закончился, все разошлись, он открыл свою "запретную" работу - а там пусто, нет ничего. Казалось, задумал нарисовать нечто грандиозное - и ничего, пустой квадрат холста.
Его жену играла великая актриса Александра Ивановна Климова. То, что она великая актриса, я говорил не на страницах газет, журналов, а ей в глаза при каждой встрече. А Вася Бочкарев, когда они вместе снимались в "Потому что люблю", восхищался: "Это не женщина, не актриса. Это орган!" - Васю изумляло обилие звуковых оттенков голоса Климовой.
И вот жена дома, он - в мастерской, и вдруг она вздрагивает, и следующий кадр - тот же стол, только устланный белоснежными простынями, и лежит на нем Валя Белохвостик. Жуть, страшное дело, но когда Валя умер по-настоящему, его гроб стоял в театре Янки Купалы, все было очень похоже на тот кадр - озноб.
В эту ночь, когда продал свои работы, он и покончил с собой, взял и повесился наш выдающийся художник.
Казалось бы, получил огромные деньги, голландцы с ним заключили контракт, обещали выставки... Но нет. Здесь, на этой земле, его не приняли, не поняли, не оценили, отстранили.
Художнику, надо полагать, приятно, когда его картины выставлены в Лувре или Эрмитаже, но если свои никак не признают, это немыслимо тяжело.
Да, самоубийство - не божий вариант ухода из жизни, но поди поспрашивай у каждого, каково ему было. А потом, это личное дело. Я не знаю, что чувствовал человек, это он чувствовал что-то такое, после чего жить не хотелось.
Вот и вся картина.
В Доме литератора Шамякин устроил премьеру. Вижу, первый ряд, и второй, и третий заполнен молодыми ребятами, которые после просмотра начинают меня чихвостить: "Что это такое?! Вы очерняете жизнь. На каком основании у вас герой повесился? Это не по-христиански". Я говорю: "Во-первых, это у автора надо было бы спрашивать, почему герой повесился, а во-вторых, у меня защитник есть - Лев Николаевич Толстой. У него Анна Каренина голову под паровоз сунула - спросите у Толстого, на каком основании. Что вы мне ответите на это? Вы это читали? Вы думали над этим? А над каждым сказанным словом писателя надо думать, и я сожалею, что вы этого не делаете".
