Когда я, готовясь к съемкам и "Плача перепелки", и "Белых рос", и "Осенних снов", мотался в поисках стариков по белорусским театрам, оказалось, нетути старичков-то. Возраст пришел - и на пенсию. Между тем, оторвать актера от театра - его убить. Каждый театральный директор должен зарубить себе навсегда на своем сердце, что, если ты отправляешь артиста на пенсию, ты отправляешь его в могилу. Он, народный и разнородный, готов выходить с подносом, лишь бы хоть что-то делать на сцене, без атмосферы которой он дышать не может. Причем я твердо убежден, что режиссерам обязательно нужно сказать: "Ребята, в театре старички есть, так что репертуар соответствующий присматривайте". Пусть он в последнем акте, как Фирс, но сыграет роль.
Должен сказать, что очень хороший народ подобрался. Все показанные в картине перипетии были близки едва ли не каждому (многие сами были в оккупации, дети партизан, с кем-то случалось что-то подобное, другим мама рассказывала), и все эти девушки играли самозабвенно.
Зима. Снега не было, но было холодно очень, и настал момент снимать нашу повешенную комсомолочку. Играла ее молоденькая актриса. Тоненькая, висеть должна была в платьице - ничего не пододенешь.
И вот на фоне собора стоит виселица, и девчушка висит. Тишина. Пока идет подготовка, я раз подхожу к ней, спрашиваю: "Как?" - "Нормально", второй раз - "Ничего, ничего, вытерплю".
Валя Белохвостик время от времени подходил, набрасывал на нее какую-то одежку, чтобы согреть чуток.
Начали снимать. Долгая сцена. Наконец сняли.
Наши женщины-костюмеры тут же стали ее растирать, согревать, чаем поить. Я потрясен был этим человечком, который провисел на тросе без движения в холодрыгу и не издал ни одного звука. Потрясающая преданность и влюбленность в искусство, хотя, казалось бы, чего там изображать-то, чего играть-то в этой сцене? Но и это, оказывается, не так просто.
Из Витебска снова пригласил Таню Мархель и еще одну мощную витебскую актрису - Окружную Светлану. Она сыграла многодетную мать, хорошего очень человека, да только никто не знал, кто отцы ее детей. И полицейский ее изнасиловал. Мы сделали такой фокус: якобы они зацепились за занавеску, отделявшую в избе спальню, запутались в ней... В общем, все было закрыто. Только дети ее не понимали, что происходит.
А на завтра на съемках Светлана сидит такая, как будто вышла из больницы. Ну, может ли человек похудеть за ночь?! Как это делается? Я не знаю. Сидит она за длинным столом в торце, руки сложены перед собой, вспоминает вчерашний день. И такое у нее лицо, что мы решаем сделать медленный наезд, но ехали еще в два раза медленнее, чем планировали, потому что вдруг она начала плакать, причем это было не рыдание, а замороженный плач: лицо окаменелое, и льются слезы. Для меня, как для режиссера, это дорогого стоит. Сцена получилась потрясающая. Мне стыдно так говорить, но я говорю о Светлане, не о себе. Мне казалось, что она не просто изможденная какая-то стала, но постарела даже. Ну, что тут скажешь? Актерами можно только восхищаться.
Я абсолютно убежден, что белорусское театральное искусство обладает уникальным женским актерским ансамблем, которым можно гордиться на 150 процентов. В горячке съемок всего не замечаешь, а когда после смотришь картину, видишь: "Боже мой! Как сыграно!"
Была сильная команда театральных актрис Витебска, Минска, Гомеля, Бреста, Могилева - почти из всех областных центров.
Мужская команда
Я определенно знал, что в "Плаче перепелки" одну из центральных ролей - Чубаря - сыграет Валентин Сергеевич Белохвостик, а Зазыбу - замечательный артист Эдуард Николаевич Горячий. Эдик такой худющий, а в картине он как раз должен быть весь измотанный, поскольку на него бросили всю деревню, по полям бегает, и коров надо согнать, отправить в глубь России, и с хлебом что-то предпринять, ведь выросший хлеб было приказано уничтожить. Но как это крестьянин будет хлеб уничтожать?! Зазыба вне всяких приказов, исходя из количества ртов в семье, определил людям по мерке (отсюда досюда), они сами этот хлеб убрали, каждый косил свою часть: и мужчины косили, и дети, и женщины, которые работали в колхозе наравне с мужиками. Разобрались с зерном, а тут у него по сценарию несчастье - сына за политику посадили. Он и еще похудел.
И когда его сценарный сын, который был еще худее Эдика, пришел из тюрьмы, я снял такую трогательную сцену: попарившись, они сидят вдвоем в предбаннике в кальсонах, беседуют. Нарочно не придумаешь: каждое ребро можно посчитать у обоих.
Дал согласие сниматься в картине Федор Иванович Шмаков, за что я ему благодарен; казалось бы, малюсенькую роль сыграл, но значительную по сути - старика, прожившего на Полесье всю свою жизнь. Грандиозный артист, настоящий, прекрасная школа. Деликатный, спокойный. Единственное, что мог попросить, это клеенку. "Сейчас, одну секундочку", - говорит и идет в костюмерную, ему вырезают там кусок клеенки, он заправляет ее в штаны, чтобы сидеть на мокром бревне, - не заболеть бы, старенький же.
