Ставить парус не было возможности. Антеро и Кауко гребли изо всех сил, Уно направлял судёнышко вслепую. Тойво уже давно оставил вёсла и едва успевал орудовать черпаком, выбрасывая за борт воду, которой от этого меньше не становилось.
– Так дальше не пойдёт! – крикнул Уно сквозь шум дождя. – Нас зальёт к лешему, если к берегу не пристанем!
– Здешние берега неспокойны, – отвечал Антеро. – Держи вон к тому острову, – карел указал на вытянутое пятно, темневшее вдалеке.
На счастье путников, вдоль побережья острова тянулась широкая песчаная отмель. Волны то накатывались на нее, то отбегали, оставляя густые хлопья пены, которые тут же смывало дождем. До самой кромки прибоя, за которой поднимался невысокий каменный обрыв, сверху поросший лесом, среди волн не показывалось ни одного валуна, способного повредить лодку. Утомлённые люди, предвкушая отдых, дружно налегли на весла и вскоре достигли берега. Промокшие до нитки, дрожащие от холода, путники вытянули судно на сушу – подальше от прибоя, и отыскали здесь же ложбинку, удобную для укрытия.
Запасливый Уно кроме прочего вез с собой немного дров, укрытых куском рогожи – даже подмокшие, они были гораздо суше местных, которые еще предстояло собрать. Теперь никому бы и в голову не пришло смеяться над хяме, повторяя тягучее «Приг-годит-ся-а!». Ножами накололи щепок, Кауко вытянул из-за голенища клочок сухой бересты, и маленький, жукам впору, костёр занялся несмелым язычком огня. Люди обступили его со всех сторон, заслоняя от ветра и подкладывая всё большие щепки, пока огонь не охватил первое полено.
О том, чтобы продолжать путь, не могло быть и речи. Странники решили переждать непогоду, укрывшись на острове.
– Может, кто-то расскажет сказку или споёт песню? – весело спросил Кауко. Ливень и буря, опасные для странников в море, не кажутся такими уж страшными, когда уютно сидишь на берегу, густые ветви закрывают тебя от дождя, рядом потрескивает костёр, на тебе уже почти сухая одежда, а в животе – горячая похлёбка.
– Места здесь лихие, – Антеро задумчиво глядел вдаль, где по-прежнему колыхался непроглядный занавес дождя. – До песен ли тут?
– Вироканнас говорил как-то, – вспомнил Тойво, – что каждая сказка, каждая руна, рассказанная в лихом месте или не в добрый час, бережёт тех, кто рассказывает и слушает, словно железным обручем опоясывает.
– Что сказывай, что не сказывай, лучше не станет! – Уно в который раз проверил сушившиеся у костра башмаки; те по-прежнему оставались сырыми, и хяме протягивал поближе к огню босые ноги.
– Скучный вы, однако, народ! – улыбнулся Кауко. – Рунопевец молчит, тервасканто ворчит, – и, не обращая внимания на сердитый взгляд Уно, продолжил: – Дайте, что ли, я начну. Глядишь, и остальные разохотятся.
– Жили когда-то старик со старухой, – начал рассказ саво. – И было у них двое сыновей. Старшего звали Ойво, а младшего – Райво. Ойво хмурым был да молчаливым: сосну в лесу рубит – молчит, лодку строит – молчит, в поле работает – молчит. Так и звали его Ойво-неулыба. А Райво напротив – весёлый да радостный с детства: сосну рубит – поёт, лодку мастерит – поёт, разговаривает – смеётся. Он и на кантеле играл так, что заслушаешься.
Вот однажды зимой собрался Ойво в лес – дров нарубить печку топить. Выбрал в чаще сосну побольше, топор достал – пошёл по лесу стук да треск.
А под сосной берлога была. Услыхал медведь шум, зарычал сердито спросонок. А потом вылез да Ойво увидел – пуще прежнего рассердился, – тут Кауко поднял руки и заговорил утробным голосом, изображая медведя: «Ты чего в моем лесу деревья рубишь? Чего мне спать мешаешь? Вон убирайся!»
– И охота медведю было разговаривать? – невесело усмехнулся Уно.
– Ойво еле ноги унёс, – продолжил Кауко. – Куртка порвана, дров нет и печку топить нечем. Тогда собрался заместо него Райво. Приехал в лес, видит – сосна надрубленная стоит, что брат заприметил. Хотел Райво дальше рубить, да решил прежде на кантеле поиграть, чтобы веселее работалось. А медведь уж тут как тут – из берлоги лезет, ревёт грозно. Хотел он на Райво броситься, да не смог – лапы под музыку сами впляс пошли. Зарычал медведь, заухал. «Научи меня, говорит, на кантеле играть!»
– Медвежье ли это дело? – улыбнулся Антеро. Он знал старую сказку о веселом дровосеке, но не хотел перебивать Кауко – в конце концов, угрюмое молчание тяготило карела не меньше прочих, а болтовня добродушного саво помогала отогнать мрачные мысли.
