— Бог тебе судья, скунс! — неожиданно отмахнулся приятель от последней просьбы, никак не решаясь нанести решающий удар в область коронарной артерии, который спешно прекратил бы страдания и дал мне возможность приступить к другой, не менее занимательной беседе о личных приоритетах. Впрочем, о жалости я подумал совершенно зря, потому что в следующий миг ехидная физиономия приятеля озарилась ожесточением, и со словами, — а я рискну побыть покладистым исполнителем его суровой воли! — проделал в сердце бедолаги сквозное отверстие. — Покойся с миром, старичуля, — не преминул вампир напоследок блеснуть кощунством, мягко опуская сокращающиеся веки на глазницах парня, бьющегося в агонии.
Я отвернулся, не испытывая ни малейшей тяги к любованию столь удручающей картиной. Не знаю, что произошло со мной в тот момент. В прошлом смерть всегда казалась дружественной спутницей, но не сегодня и не сейчас. Именно в эту минуту я испытывал презрение к своему образу жизни, сущности и идеалам, за которые теперь не отдал бы и цента. Вот к чему приводит жажда мести, вызванная истинной любовью. Какая тонкая и абсолютно неразрывная связь соединяет эти два понятия. Мы мстим за тех, кого любим, — будто выжженный ген в биноме человека. Значит, гомо сапиенс в переводе с латыни означает 'набор инстинктов', и никак иначе.
— Как насчет помощи, а, Конфуций? — увлекшись извлечением морали, я упустил из виду гомерически смешные попытки друга снять с крюка обмякшее тело. Мастерски рассекая воздух ножом, карлик-недомерок подпрыгивал на месте, силясь дотянуться до ремней, но особого успеха не достиг и с мнимой ненавистью сверлил меня глазами на протяжении минуты. — Отцепи его и можешь проваливать к своей крале.
Затоптав рано вскинувшую голову ярость поглубже, я выполнил его просьбу, аккуратно опустил на пол Линкольна, поискал чем бы накрыть труп, наткнулся взглядом на брошенный в углу ком полиэтилена и, стараясь не очень испачкаться, растянул пленку над пешкой Северина. А после принял внушающую опасение стойку, вцепившись глазами в меряющую комнату шагами фигуру.
— И когда ты собирался сказать мне о том, что влюблен в нее? — по возможности иронично провозгласил я, с удовольствием наблюдая за постыдным впадением Лео в ступор. — Полагаю, одновременно с раскаянием о тонне лжи, ведь так? Рейчел уехала на следующий день после дня рождения, не без твоего участия, разумеется. К врачу ты Астрид не возил, а мне об этом сказал из ревности. Не хотел, чтобы я к ней прикасался, верно? Что ж, вполне в твоем духе. Однако смею тебя огорчить, ты ничего не добился сермяжной хитростью. Она была и остается моей.
— Напротив, Вердж, — сдержано возразил мне мальчишка, резко оборачиваясь и делая небольшой рывок вперед, — я добился многого. Теперь она знает, какой ты. Ситуация с изменой стала показательной по всем параметрам, — по его лицу пронеслась тень неотделимых эмоций, одну из которых я все же сумел распознать: злорадство. — Да, я соврал, и ничуть не раскаиваюсь в этом. У меня были пять чудных дней. С ней. В одной постели. И плевать, что мечтала она о тебе, рядом-то был я. Смотрел, как она засыпает, ждал, когда проснется, караулил под дверью ванной и наслаждался каждым моментом. Стой, где стоишь, я еще не закончил, — заранее предупредил он мою попытку свернуть чью-то бесхозную шею. — Тебе всегда везло по жизни. Дружная семья, сестра, невеста…даже с Айрис ты умудрялся выглядеть счастливым, а я трахал ее и не чувствовал ничего отдаленно схожего. Мне было так же мерзко, как и сейчас. В тот день, когда вы застукали нас с Рейчел у Астрид дома, я пришел туда отнюдь не случайно, а чтобы увидеть ее. Осточертело любоваться на твою довольную рожу, хотелось уже наконец утереть тебе нос, показать, что гладко бывает только на катке. Честно, я не сразу врубился, что со злости перепутал девчонок, но когда понял…обрадовался, представляешь? Она не заслуживает плохого обращения. Никакой грубости, только ласка и трепет, будто по отношению к редчайшему цветку, славящемуся своей прихотливостью. Вот ты, Габсбург, кричишь на каждом углу о своей великой любви к ней. Но это же ложь! Вы все друг друга обманываете, потому что самая сильная и чистая любовь — неразделенная. Я предпочел бы никогда этого не знать, но такова истина: нет ничего хуже, чем любить того, кто тебя не любит, — и в то же время ничего прекраснее со мной в жизни не случалось. Любить кого-то, кто любит тебя, — это ведь нарциссизм, самолюбование, бравада! Любить девушку, которая тебя не любит, — вот это да, это подлинная любовь, — с жаром завершил свой абсурдный монолог Леандр, сокращая наличествующее между нами расстояние до одного смертоносного шага.
Интересно, ему нос прямо здесь сломать или вывести на улицу, а там уж похоронить в ближайшей канаве? Завистник чертов!
