Помнится, одиннадцать лет назад, когда передо мной во всей красе предстал исполненный тревог и загадок взрослый мир начальной школы, и чурающаяся шумных людских сборищ Астрид с лихвой ощутила на собственном примере значение термина 'необратимость', а после с расписными симптомами депрессии угодила на прием к улыбчивому детскому психологу…В общем, именно в те дни я поняла, что жизнь всегда проводит четкие грани между реальным и стихийным, тем, чему можно и нужно противостоять, и тем, с чем приходится мириться. И нынешняя ситуация, к несчастью, попадает под вторую категорию. Я не способна дать отпор столетнему вампиру, во всяком случае, не в одиночку.
— А где Лео? — внезапно спросил Мердок, вежливо подставляя моим глазам свой загримированный профиль. И голос его при этом изменился до неузнаваемости. Ушли былые прокуренные нотки, испарилась властность, на смену которым подоспели более высокие интонации (я бы даже назвала их женскими, не имея перед собой ярого опровержения слуховым галлюцинациям), кокетливость и несущественная доля пафоса. Полагая, будто от меня требуется ответ, я подыскала наиболее правдоподобную ложь и открыла рот для ее озвучивания, когда Джокер произнес, — Он в клубе, дорогая. Но это лишь вопрос времени, — вновь вернувшимся в стан хриплым и сочным басом заядлого ценителя сигар. И тут же опять изменил мотив, ступив на тропу игривого щебетания. — Ох, поскорее бы. А девчонка тебе зачем?
Довольно четко брошенное 'девчонка' резануло мои уши избытком пренебрежения и затаенной злости, более походящей на ревность. Боже мой! Я ошарашено прикрыла губы рукой, облаченной в когтистую перчатку, задним числом отметила исходящий от ткани холод и во все глаза уставилась на сумасшедшего немца, ведущего задушевные беседы со своим вторым воплощением — дочерью Айрис. Их диалог, если только так можно выразиться, явился для меня своего рода наглядной демонстрацией болезни под названием 'раздвоение личности'. Одну его часть изрекал суровый нацист, другую декларировала взбалмошная молодая особа, умершая шестьдесят лет назад.
— Ее я убью позже, — будничным тоном сообщил 'милый' папаша, пославший исполненный сентиментальных изысканий взгляд на пустующее пассажирское кресло.
— Жаль, — жеманно дернул сбрендивший Волмонд плечом, без промедления входя в образ не менее 'очаровательной' дочурки. — Она мне не нравится.
— Потерпи немного, — приободрил мужественный говор. — Мы почти у цели, ловушка вот-вот с треском захлопнется, и тогда все наши мечты исполнятся. Ты обретешь покой.
— Кто будет первым? — деловито осведомилось писклявое Альтер эго. — Лео? Нет, хочу, чтобы он видел, как эта парочка умирает в мучениях, чтобы чуял ее кровь на своих руках, чтобы казнился до последних секунд жизни!
— Значит, сначала Верджил, — подвел отец итог извращенным фантазиям. — Но прежде я заставлю его пожалеть о предательстве, и ты мне в этом поможешь.
— Ах-ах, наш доблестный воин, — театрально вздохнула мерзкая девица, и от ее богомерзкого верещания в моих ладонях поднялся невообразимый зуд. — Лгун, лицемер и негодяй, вот он кто! — лязгнула она зубами, радушно выставляя на показ гнилостную натуру пополам с природной стервозностью. — Клялся в любви, на коленях за мной ползал, а затем, — прервалась фрейлейн Волмонд на бездарное хныканье обманутой стороны, — затем просто вырвал из жизни ради этой потаскухи!
Заслушавшись, я не распознала признаков близящейся расправы, поэтому не успела увернуться от громоздкой ручищи, принявшейся шерудить за спинкой сиденья в поисках моей безрассудной головы. Ее паучьи пальцы, притаившиеся за тканью перчатки, живо нащупали волосы на макушке, уцепились за приличный их пучок и с остервенением приложили меня носом о собственную коленку.
— Дрянь! — визгливо воскликнул безумный немец, примеривший на себя роль истеричной наследницы, а после как ни в чем не бывало принялся насвистывать бойкую мелодию, увлеченно наблюдая за дорогой.
Я с трудом собрала воедино свору забившихся по углам мыслей, проигнорировала лютую боль, разливающуюся вдоль основания лобной кости, заткнула кровоточащую ноздрю длинной манжетой снятой перчатки и постаралась переосмыслить все услышанное. В психическом здравии бывшего генерала фашисткой армии сомневаться не приходилось. Он однозначно болен, притом неизлечимо. Меня нельзя назвать дипломированным психиатром, но в данном случае двух спорных мнений не существовало в принципе. Я отчетливо слышала интонации обоих участников беседы, и с уверенностью могла утверждать, что старик действительно считает дочь живой. На протяжении их словесной переклички мне ни разу не захотелось рассмеяться, потому как веселья сие положение вещей не подразумевало. Мороз пробегал по коже, когда мужчина без малейших проколов вдруг переключал тональности голоса, оперируя вымышленными масками — своей и Айрис. Что делать? Изысканиями ответа на столь крамольный вопрос необходимо заняться немедленно, и мне бы не повредила лишняя пара сообразительных извилин. Жаль, Майнер до сих пор пребывал в беспамятстве.
