- Ты мне, старшина, горбатого тут не лепи. Верни вещь хозяину, сей час же.
В этот момент, резко остановившийся перед ними мотоцикл, заглох, пару раз громко взрыкнув движком. На нем, как-то странно перекособочась, вцепившись одной рукой в руль, а другой приобняв топливный бак, восседал Скворцов.
- Товарищ старший политрук, вы за очками вернулись? Так вам повезло здорово. Нашлись ваши стеклышки. Все благодаря командиру нашему. Вот, возьмите, пожалуйста. Почти целые. Оправа, так и вовсе, как новая.
- Немцы! – его перекошенное от страха лицо трудно было узнать. – Немцы!
- Э, тащ Скворцов, зря надрываетесь. Не услышат они. Отсюда до передовых позиций километра три, - старшина наморщил лоб, - А то, пожалуй, и поболе будет. Если у вас дело к ним, то в ту сторону езжайте, - он махнул рукой, показывая направление.
- Сзади немцы! От реки нас отрезали. Два «Ганомага» с пехотой и танкетка. Еще мотоциклы. Связистов с кашеварами по кустам как зайцев гоняют. Пулеметы чешут – головы не поднять. Там раненных у понтона много скопилось, так теперь кранты им, наверное. Побьют всех фрицы, не пожалеют. А потом сюда попрут. За нас примутся. Чего делать-то будем, товарищи?
- Вы, комиссар, успокойтесь прежде. Вот, водички хлебните, освежитесь. И коня своего железного отпустите уже. А то вы его как родного тискаете.
- Не надо мне твоей водички, старшина. От нее тиной воняет. Небось, в болоте набирал? Я по прошлому разу запомнил вкус подозрительный. А мотоцикл не могу бросить. Я за него расписывался. Тем более у меня там палец указательный. Когда пуля бак пробила, пришлось заткнуть, чтоб бензин не выплескивался. Теперь обратно не вынуть никак.
Тут завозился и стал подниматься на ноги фельдшер Дерюгин. Его лицо было полностью забинтовано. В руке он держал медицинский скальпель:
- Горю вашему я помогу с радостью. Правда, Хрущ мне глаза завязал из вредности своей. Не видать ни зги. Но такую мелочь как палец я и на ощупь отфигачу. У меня опыт большой в этом деле. Ну-ка, мужики, держите его.
***
Грохот несмолкаемой канонады стоял оглушительный. Когда не бомбили с воздуха, то окопы накрывала тяжелая артиллерия. Немец снарядов не жалел. Похоже, окончательно решил ликвидировать неудобный ему плацдарм. Со стороны фронта разрозненными группами отступали в нашу сторону совершенно изможденные, обожженные и контуженые бойцы. Сами еле живые они тащили на себе тяжелораненных товарищей. Пристроить их было некуда. Лечить некому и нечем. Эвакуировать в тыл - невозможно. Медикаменты и перевязочный материал быстро подошли к концу. Еды хватало в обрез. Положение угнетало своей неопределенностью.
Как только на переднем крае наша оборона окончательно рухнула, главные силы врага покатились на позиции роты. Завязался жаркий бой. Дело осложнялось тем, что в тылу орудовали немцы. Они нарушили снабжение и перерезали провода, лишив обороняющихся на этом берегу связи с большой землей. С той стороны из-за реки по ним, конечно, время от времени прилетало, но без точной корректировки огонь был малоэффективным. Силы быстро таяли. Сводная рота несла тяжелые потери. Помощи ждать не приходилось.
Нефедов с подвязанной на веревке левой рукой метался по ходам сообщения, пытаясь организовать людей. Кого подбадривал, на кого орал, а кому и расстрелом грозил. Старшина лично разносил ящики с патронами и гранатами вдоль линии обороны, при этом неосмотрительно поймав несколько пуль в спину. На это ему с укором и указал усталый фельдшер, весь черный от копоти и заляпанный кровью раненных бойцов. Скворцов в треснутых очках с остервенением строчил из пулемета, рискуя расплавить ствол. Красный, слегка припухший палец на спусковом крючке слушался еще с трудом, поэтому очереди выходили излишне длинными и рваными. Горелов еле успевал снаряжать ему диски. Шамсутдинов стрелял из своей старенькой «Мосинки» редко, но без промаха, клацая затвором и удовлетворенно кивая головой после каждого выстрела. Сзади него на дне окопа сидел съехавший по рыхлой стенке младший лейтенант Уткин с запрокинутой назад головой. Его открытые ясные глаза бессмысленно смотрели куда-то в небо, а из аккуратной дырочки во лбу стекала тонкая красная струйка. Комвзвода два Онищенко тоже погиб прошитый вражеской очередью. Раненный в третий и, по-видимому, последний раз, пулеметчик Ракитин валялся в наполовину обрушенном блиндаже в предсмертном бреду рядом с другими тяжелыми.
Когда на опушке, захрустев тонкими деревцами и подминая узкими гусеницами низкий кустарник, показались четыре легкие «тройки», и почти одновременно жахнули из своего 37-го калибра, стало ясно - дело труба. Последний, чудом уцелевший, миномет работал безостановочно, но попасть по движущимся целям было практически невозможно. С трудом удалось прижать к земле пехоту. На флангах захлопали ПТРы, выбивая искры из брони неотвратимо надвигающихся монстров.
