Один из танков приостановился, довернув пушку в сторону бронебойщиков, и в этот момент получил мощный удар в слабозащищенный борт с противоположной стороны. В его боку образовалось небольшое с виду отверстие, а из смотровых щелей заструился реденький белесый дымок. Постояв неподвижно пару минут, подбитый монстр стал неспешно сдавать назад, поливая защитников из пулемета.
Вторая вражеская машина ярко вспыхнула от нескольких полетевших в нее бутылок с зажигательной смесью, не дотянув до наших позиций, каких-то пяти метров. Под прикрытием вырывающегося из открытого люка черного смоляного дыма вплотную подобралась вражеская пехота. Оставшиеся два танка принялись утюжить наши окопы.
Рота оказалась под угрозой полного уничтожения. Потери были ужасными. Не смотря на то, что атаку с огромным трудом, все же, удалось отбить, дальнейшая оборона стала невозможной. Чтобы спасти остатки личного состава командир принял решение отступать к реке.
***
Рассвет Игнатьич встретил на берегу Царицы, прикрывая бойцов, спешно переправляющихся на наш берег. Старшина косил немцев, будто сочную траву на заливном лугу. Обозленные фрицы лезли скопом, чувствуя, что добыча утекает от них, словно песок сквозь пальцы. Вторым номером у пулемета был неугомонный Васька, чумазый и перепачканный до не узнаваемости. Он плохо соображал от усталости и недосыпа, а держался, только благодаря своему дерзкому шебутному характеру. За их спинами последние бойцы входили в воду, толкая впереди себя, кто бревно, кто обломок доски, а кто и просто охапку веток. Поверхность реки между ними ежесекундно вскипала от мелких фонтанчиков, а иногда и высоко вздымалась трехметровыми столбами, осыпаясь обратно множеством капель.
Пал Игнатьич упивался боем. Какое-то шестое чувство подсказывало, что это сражение для него последнее и ни чем хорошим закончиться не может. Себя было немного жаль, но перевешивало чувство удовлетворения от честно выполненного долга. Особенно радовало количество трупов немецких солдат, валяющихся в разнообразных, не всегда приличных позах, перед их позицией. Прикрываясь ими, противник подбирался все ближе. Наконец в дело пошли гранаты. Несколько врагов по команде офицера одновременно вскочили и швырнули колотушки в сторону защитников. Хрущ, в свою очередь, не зевал и тоже, поднявшись в полный рост, метким огнем скосил наглецов. Почти одновременно вокруг бухнуло несколько взрывов.
На изрезанного осколками Горелова жалко было смотреть. Досталось парню здорово. Переложив его окровавленные, завернутые в вощеную бумагу документы в свой нагрудный карман, старшина спешно перевязал раненного прямо поверх гимнастерки и пополз, волоча его бессознательное тело в сторону близкого берега. Под непрерывный свист пуль и гортанные выкрики они скатились с крутого обрыва и, оказавшись сразу на приличной глубине, поплыли на свою сторону. Точнее Игнатьич думал, что сможет плыть.
К сожалению, выяснилось, что плавучесть у него отрицательная. Из многочисленных отверстий в груди вырывались мелкие пузырьки воздуха, а внутренние пустоты стали заполняться речной водой. С трудом перебирая ногами по илистому дну, он упорно продолжал двигаться сквозь непроглядную муть, погружаясь все глубже и глубже. Ваську пришлось толкать над собой, стараясь удерживать его голову на поверхности. Глубина все увеличивалась, и в какой-то момент, уже еле доставая кончиками пальцев, он просто оттолкнул от себя тело боевого товарища, позволив ему свободно плыть по течению.
Более не чувствуя для себя необходимости дальнейшего существования, не имея сил и желания бороться, раскинув руки и полностью расслабившись, старшина Хрущ стал медленно заваливаться вперед, до того момента, пока его лицо не зарылось в черный вязкий ил.
***
Рассказ закончился. Рассказчик молчал. Находясь под сильным впечатлением от услышанного, мы с братом сидели как завороженные, боясь перевести дыхание. Недопитый чай давно остыл. В вечерней тишине солнце беззвучно опускалось за крайние деревья. Дед Василий задумчиво смотрел, ожидая нашей реакции. Лицо его было вроде еще не очень старым, но кожа, иссеченная множеством мелких морщин, походила на выцветшую оберточную бумагу. От почти забытых, но вновь пережитых событий на щеках играл едва заметный румянец. В замутненных старческих глазах стояла вселенская грусть. Наконец его хриплый голос нарушил затянувшуюся тишину:
- Ну, как вам война, детишки? Понравилась?
Мы синхронно помотали головами.
- Вот, и правильно. Нет в ней ничего хорошего. Одно только горе и разорение.
Хозяин вышел из-за стола, и неспешно шаркая ногами, скрылся на веранде. Появившись через минуту, протянул Володьке сетку с крупными спелыми яблоками:
- Как обещал, отборные. Кушайте на здоровье.
Затем повернулся ко мне и, взъерошив волосы тяжелой жилистой рукой, сказал с доброжелательной улыбкой:
- Ну, давай, спрашивай уже, чего хотел. По глазам вижу, что ты от любопытства маешься. Наверно чудно тебе, как это, человек погиб вроде, а вроде и нет. Как можно, чтобы даже после смерти врагов убивать, прикрывая собой товарищей?
