На экране появились кадры полицейской операции в Берлине: синие мигалки перед зданием «Комише опер», спектакль «Евгений Онегин», который пришлось прервать — тут Шилль снова включил звук — из-за подозрения, что кто-то в зрительном зале применил огнестрельное оружие; впрочем, подчеркнула дикторша, подозрение впоследствии не подтвердилось. В кадре появился видеоролик, снятый чьей-то трясущейся рукой на камеру мобильного: на полу партера лежит человек
Далее последовал прогноз погоды на завтра, пообещавший температуру около нуля и преимущественно солнечную погоду.
Шилль спустился в фойе, чтобы выпить джина и попытаться истолковать поступки Маркова, а если это не удастся, то прикинуть, чего ожидать дальше. Посетителей было немного: пожилые супруги задумчиво сидели, потягивая красное вино и любуясь местной библиотекой, представляющей собой колонну, по всему периметру которой плотно стояли ряды книг, а может, это были всего лишь имитации книжных корешков. На старомодных газетных подставках поблескивали ламинированные «Нью-Йорк таймс», «Монд» и какой-то исторический новостной листок. Помимо супружеской пары, в фойе за бильярдным столом горланила компания женщин в одинаковых фиолетовых футболках, с блестящими веночками на головах и сердечками — очевидно, отмечали девичник.
Музыка, звук которой, кажется, стал потише, больше не раздражала Шилля. Он заказал двойную порцию джина (бармен за время его отсутствия успел смениться), вынул из кармана тренча, который так и не удосужился снять, хоэнлихенский камешек и аккуратно положил его на стол. На взгляд Шилля, это был обычный полевой шпат, но он не знал наверняка. Грязноватый красно-желтый камень величиной с половину кулака, чуть вытянутый, угловатый, лежал на сверкающей лакированной стойке и напоминал посланника из другого мира, более красивого, более строгого, Шилль бы даже сказал, более реального.
Кто-то плюхнулся на соседний табурет и вздохнул.
— Вы заняли мое место, коллега, но это не беда, вы ведь не знали, я сейчас курил на улице и болтал с одной из девиц, — он махнул рукой за спину, — Лилли, она уже сильно навеселе. Ни за что не угадаете, какой дурацкий слоган написан у нее на футболке!
Шилль поднял голову и увидел мужчину с большой кружкой пива в руке. На ему вид лет сорок пять, одет в темную куртку и серую рубашку, светлые волосы коротко подстрижены, лицо мягкое, глаза усталые, на губах приветливая улыбка.
— Добрый вечер, я не знал, что это место…
— Перестаньте, в самом деле! Я пошутил. Табуретов тут предостаточно, я могу занять любое место любым вечером, любой ночью.
— Вы здесь работаете?
— Я? Нет, с чего вы взяли? Я живу здесь уже три недели и могу сказать вам одно: если вы поселились в отеле в своем городе, значит, дома вас доконали.
Шилль поднял бокал в его сторону и кивнул.
— То есть вы тоже один из тех, кого доконали дома? — догадался собеседник.
Уве, так звали этого человека, Уве через «фау», не через «дубль-вэ», подчеркнул он, но все называли его исключительно «ФВ», потому что фамилия его была Вермут, как тот напиток, который знают все, кроме него; короче говоря, бедолагу ФВ действительно доконали, а именно — жена выгнала его из дома. Шилль не стал вдаваться в расспросы, но вскоре понял, что избежать подробностей всей этой истории ему не удастся. Он болтал без умолку, строя сложные синтаксические конструкции и то и дело меняя темы, беспрестанно вскакивал с табурета и подсаживался к своему единственному слушателю то справа, то слева. Поначалу Шилль пытался направить этот поток в нужное русло, задавая уточняющие вопросы, однако быстро заметил, что это лишь затягивает рассказ и вызывает дополнительные затруднения. И если бы не Лилли и не ее подруги — «цыпы на выезде», судя по надписи на их футболках, — неизвестно, какие бы еще самоком-прометирующие и даже самоуничижительные заявления сделал бы этот ФВ.
— На дом мне плевать, — сказал он твердо, — дом — это всего лишь дом, даже нет, это намного меньше, дом — это всего-навсего до поры до времени спрятанная грязь. Ты пробиваешь дыру в белой стене и видишь эту грязь, а потом все сразу становится грязным, и сколько бы ты ни ремонтировал и ни красил грязные стены обратно в белый цвет, грязь никуда не девается, она остается закрашенной грязью и ничем другим.
При этих словах ФВ Шиллю впервые захотелось что-то сказать (между прочим, согласиться), но это ему не удалось.
