А пассажиры, совершенно очевидно, напуганы. Так бывает, когда парочка хулиганов начинает в салоне свои игры вести - на пассажиров агрессию лишнюю сливать. Пассажиры, хоть и много их и, наверняка, есть среди них мужики физически здоровые, слывущие надежными и правильными, помалкивают, на рожон не лезут, отворачиваются к окнам или в спину соседа таращатся, лишь бы персонально к нему претензий не предъявляли хулиганы.
Водитель думал о том, что эти крепкие мужики в салоне, встреть, допустим, этих хулиганов на улице. Лицом к лицу, да один на один... Да пусть, даже, один на трое - обязательно дали бы отпор. Либо словом. Либо кулаками. И, скорее всего, хулиганы к этим крепким, надежным и правильным мужикам и не пристали бы. Себе дороже может получиться. А в толпе - в толпе все по-другому. Законы добра и зла здесь трансформируются, изменяются до неузнаваемости. Главный закон - не высовываться. Как-то сам собой он все остальные законы поглощает.
"Что мне, больше всех надо?" - ключевая фраза и руководство к действию, а точнее. к бездействию для каждого, оказавшегося в толпе. Ну, и пожинают плоды. Выходят из автобуса и - начинают в головах прокручивать - как бы я ему, этому подонку пьяному вмазал бы, окажись мы на улице лицом к лицу... И стыдятся многие потом, что в автобусе смолчали. Стыдятся. Впрочем, недолго. Приходят домой, в квартирки или комнатки свои, к женам, детям, тещам и родителям и снова становятся крепкими, надежными и правильными.
В салоне, если не считать непонятных криков разгулявшейся компании, стояла теперь полная тишина. Вскоре иностранная речь стала перемежаться русскими фразами. Что-то про Сталина, про Брежнева. Кто-то что-то запел снова на английском.
Водитель, неожиданно для себя, сказал в микрофон, притормаживая возле очередной остановки:
- Композиторов, дом восемь...
Никогда он эту остановку не объявлял. Слишком хлопотно - каждый дом по номеру называть. А сейчас - объявил. С чего бы это?
***
- Ни фига себе, глушь, - с трудом выбравшись из плотно набитого горячими людскими телами автобуса. сказал Алексей Полянский Огурцову. - И где же будет действо?
- А вот, дом восемь, - кивнул Огурец. - Очень удобно. Прямо рядом с остановкой.
- Угу.
Полянский огляделся.
- А там, - он махнул рукой в сторону железнодорожной насыпи, закрывающей горизонт. - Там что? Парголово?
- Да, - сказал Огурцов.
- Забрались... Самое место, впрочем, для подпольных концертов. Часто здесь это происходит?
- Часто, - сказал Саша. - Кто только здесь не играл. Все наши... Рок-клубовские.
- "Наши", - ехидно повторил Полянский. - "наши"... Прямо, как в партии коммунистической.
- А что? - спросил Огурцов. - По сути дела так и есть.
- Вот это-то мне и не нравится, - ответил Полянский. - Не люблю я этот, не к ночи будь помянут, коллективизм.
- Ладно, пошли.
- А портвейном там нас напоют? - спросил Алексей.
- Напоют, - ответил Огурцов и взвесил на руке сумку, которую тащил с собой. Сумка звякнула.
- Хорошо, - удовлетворенно кивнул Полянский. - В таком случае, идемте, сэр.
Друзья шагнули на мостовую - дом номер восемь стоял на другой стороне улицы Композиторов - и побрели за небольшой процессией, движущейся в тот же дом и в ту же квартиру.
Процессию возглавлял некто Шапошников - громогласный толстый бородатый человек, знавший всех и вся в ленинградском рок-клубе, посещающий все концерты и пивший в гримерках со всеми известными и неизвестными музыкантами. Даже на концертах, в которых выступали группы откровенно Шапошниковым не любимые и, даже ненавидимые, он сидел в первых рядах, критически оценивая сценический акт и потом деловито шагал в гримерку неся в кармане или в сумке неизменную бутылку водки. Портвейн Шапошников презирал, считая его пустой тратой денег и времен, к тому же, считал этот напиток, в отличие от сорокаградусной, чрезвычайно вредным для здоровья как физического, так и психического.
Постепенно, в силу своей коммуникабельности, опыта и владения некоторыми тайнами ленинградского артистического подполья стал в этом подполье человеком известным и нужным, незаметно превратился в неформального администратора и последнее время занимался устройством концертов как официальных - на сцене Дома Народного Творчества, так и подпольных, таких, как сегодняшнее выступление Лекова в одной из квартир дома номер восемь по улице Композиторов.
Следом за Шапошниковым весело, чуть ли не вприпрыжку шли-порхали две высоких, веселых девушки из Голландии - где их нашел Шапошников было его личным секретом. Охоч он был до женского полу и национальности значения не придавал. Скорее, напротив, стремился охватить своим вниманием возможно большее количество народов и рас - проводил сравнительный анализ и делал какие-то свои выводы.
За тоненькими длинноногими голландками брели обычные посетители "сэйшенов" - молодые, длинноволосые или, наоборот, стриженные наголо люди с сумочками в которых, как и в сумке Огурцова, позвякивало.
- Подпольщики, - хмыкнул Полянский, когда процессия, обогнув дом, остановилась возле одного из подъездов.
