- Какое к черту "Мальборо". Там что-то покруче было. Кондовое "штатовское". Я, значит, закуриваю и - мама моя! - такой горлодер. А мен скалится. Довольный падла... Вообще-то он хороший мужик был, если вдуматься. Не халявщик. У него на шее фенька болталась, классная такая феня. С оскаленной рожей. Я к ней сразу прикололась. А мен, мажор этот, сходу - тут как тут - на мол, твоя. Только кофе налей. И что ты думаешь? Снимает он с себя феню эту и на меня надевает. Отпад, да?
- Может стукач был?
- Нет! - отрезала Херонка. И, помолчав: - Я ведь тоже сперва подумала: стукач. А потом гляжу - нет. Он напряженный был жутко, все озирался. Будто боялся, что пасут его. И глаза.
- Что глаза?
- Понимаешь, я не знаю, как это выразить. Я ведь актриса, сразу это почувствовала. У него больные глаза были.
- Гноились что ли?
- Да нет. Вечно ты все опошлишь. Там боль была, у мена этого в глазах... Слушай, а может он смертельно болен был... А ведь точно! "Три товарища" помнишь"? Мы спектакль по нему делали... Точно! Он смертельно болен был, оттого у него такие глаза и были.
- Слушай, Херонка, хорош фантазировать. Мало что ли в "Сайгоне" спятивших?
- До фига! - согласилась Херонка. - Только этот мажор не спятивший был... А хоть бы и спятивший. какая разница. Знаешь, Лео, я читала где-то: юродивые - они на самом деле очень мудрые. К ним через ихнее юродство мудрость прет. И этот мажор - он таким же был. Сперва по имени меня назвал. А я ведь в первый раз его видела. А потом...
- Что "потом"? - Лео ощутил внезапный острый интерес к этой мутной повести.
- Потом-то? - Маркиза выдержала паузу. - Потом, Лео, вообще фантастика началась. Стоим мы, курим, и тут вдруг мен мне и говорит: будет у тебя крутой муж. А звать его будут - ты только не падай! Вавилов его будет фамилия, вот так! И только мен это промолвил, как - бабах! - над нами в проводах троллейбусных короткое замыкание. Я так и прибалдела. Ни хрена думаю! А мажор потоптался еще с минутку и прочь пошел. Он умирать пошел, Лео, я теперь это знаю! Я ему на прощание десять копеек дала.
Кому-то жизнь - карамелька, думал Царев, размашистым уверенным шагом двигаясь от "Сайгона" к Московскому вокзалу.
Он не грустил. Грусть - это обычное человеческое чувство, это нормальное состояние, которое приходит, уходит, снова возвращается и, в конце концов, к нему привыкаешь. Грусть можно залить водкой - совсем немного, бывает, нужно - грамм сто, если в хорошей компании. А в плохой допустим, триста. И уходит грусть, исчезает, как и не было.
Можно ее, матушку, работой заглушить. Загрузить себя под завязку, сидеть в офисе до ночи и сверять цифры, или, ежели не в офисе, то на стройплощадке какой во вторую смену вписаться, или двор мести вместо двух раз в сутки четыре, да лестницы помыть - это уж кто на что горазд. С грустью справиться, короче говоря - русскому человеку проще пареной репы. Тут не грусть, тут другое.
Он не думал даже о том, за что его так подставил Грек. В том, что операцию по уничтожению неугодного сотрудника провел именно он, Царев не сомневался ни секунды. Не был бы он Греком, если бы поступил по-другому.
Сначала Царев не понимал, для чего было нужно Георгию Георгиевичу затевать всю эту историю - он ведь, Царев, отвалил от его бизнеса еще больше года назад. По-хорошему отвалил, хвостов, так называемых, за собой не оставил. Долгов - и подавно. Это нужно идиотом быть, чтобы таких людей как Грек в кредиторах у себя держать.
Грек даже посоветовал ему тогда недвижимостью заняться, и людей нужных показал, и бухгалтера присоветовал. Женщина вполне с виду приличная, Надежда Петровна, полненькая, пожилая, скромненький такой хомячок в пуховом платочке который она даже летом не снимала с покатых своих плеч.
Дело пошло, ух, как пошло. Дело-то новое было, неосвоенное. Конкурентов не было, практически. Коммуналок как грязи - расселяй - не хочу.
"Хочу", - говорил Царев.
Расселяли.
Квартир столько в городе пустующих - люди за кордон валят - покупай не хочу.
"Хочу", - говорил Царев.
Покупали.
Потом, натурально, продавали. Новым, этим, как они о себе говорили, русским.
Дочерние предприятия стали образовываться. Ремонтные конторы. Новые, эти самые, русские, они же ни в качестве квартир, ни в качестве ремонта ни черта не понимали. Грек - он гением был. Настоящим. На пяти языках говорил. Хотя и инженер по специальности.
Именно он и выдумал этот неологизм - "евроремонт". И всех сразу одним этим словом купил.
"Euro-repair". Ремонт Европы. Если с английского. Почти план Маршалла. А если с французского "Euro-remonte" - восстановление Европы из руин.
Хотя, может быть, и есть в этом сермяжная правда. И восстановление прогнивших коммунальных квартир, и наведение порядка в городском хозяйстве и даже смутные прогнозы на введение единой европейской валюты с ее неизбежными спадами и подъемами в борьбе с юрким, словно ящерица и таким же зеленым долларом.
