В сердцах всех патриотов записано одно чувство, по которому они могут узнать своих друзей. Человек, который молчит, когда должен говорить, вызывает подозрение: если он окутывает себя тайной, если он проявляет сиюминутную энергию, которая вскоре проходит, если он ограничивается пустыми тирадами против тиранов, не обращая внимания ни на общественную мораль, ни на общее счастье своих сограждан, — он вызывает подозрение. Если люди обличают аристократов лишь для проформы, их собственная жизнь требует пристального внимания. Если слышно, как они произносят общие фразы против Питта и врагов человечества, а в то же время совершают тайные нападки на революционное правительство; или когда они, попеременно то умеренные, то крайние в своих взглядах, постоянно осуждают и препятствуют полезным мерам; тогда пора быть начеку, чтобы не впасть в заговор.
Лакмусовая бумажка Робеспьера может быть сведена к трем пунктам: (1) открытость (гражданин не должен вынашивать никаких мыслей, которые не могут быть проверены его товарищами); (2) послушание (гражданин должен полностью и категорически принимать «Общую волю» во всех своих действиях); (3) конформизм (гражданин не должен инакомыслить, если это инакомыслие может дать помощь и утешение тем, кто выступает против народа). Под руководством Робеспьера якобинцы приняли эту концепцию «Общей воли» и отождествили ее народное выражение с политической добродетелью и справедливостью.
Еще до прихода Робеспьера к власти дворяне, публично выступившие против этой концепции, были изгнаны из политического сообщества, когда в прямое нарушение Декларации прав Национальное учредительное собрание установило контроль за «передвижением предполагаемых эмигрантов», лицензировав, по выражению Шамы, «полицейское государство». За ними последовали те представители духовенства, которые предпочли папу нации в качестве духовного лидера. В июле 1790 г. Национальное учредительное собрание наложило на католическое духовенство клятву политической лояльности и, приняв гражданскую конституцию, превратило тех, кто присягнул на верность, в наемных чиновников революции. Почти все прелаты, заседавшие в собрании, отказались принести присягу. Большинство священников также отказались и вместе с прелатами покинули собрание. В целом по Франции от присяги отказалось чуть менее половины всех священнослужителей. Дойл называет введение присяги одним из «поворотных моментов» революции и «серьезной ошибкой», поскольку она впервые заставила граждан заявить о своей поддержке или несогласии с новым политическим порядком. Хотя те, кто отказался принести присягу, «заклеймили себя как не присягающие», им, как это ни парадоксально, было предоставлено право «отвергать дело революции». Такая «свобода отказа» была, конечно, нарушением руссоистских принципов, и это добровольное исключение из национального сообщества было впоследствии крайне болезненным. Последующее законодательство, например, ограничивало исполнение религиозных обязанностей теми, кто присягнет на верность революции; закрывало монастыри и «учительские и благотворительные ордена»; предписывало высылать отказных священников; запрещало публично выставлять распятия и кресты; запрещало звонить в церковные колокола, носить церковную форму и проводить религиозные шествия.