С той же поразительной ясностью мы представляем и туповатую жеманную невесту, и хитрого папашу, и пронырливую сваху, и всех прочих участников этого события. Богатая, но безвкусная обстановка, броские женские туалеты, вульгарный жест матери, образа на стене, придавленное темное помещение – все это не хуже, чем любой текст, говорит о вкусах, нравах, воспитании, манерах, привычках и укладе жизни героев. В определенном смысле эта картина – эталон того, как надо писать пьесы. Каждый персонаж с помощью бесчисленных мелких штрихов обрисован удивительно достоверно и точно. Каждый из них очень индивидуален перед нами не офицер вообще и не купец вообще, а именно этот майор и этот купец. Но как раз через индивидуализацию образов наблюдательный художник добивается их широкой типизации и обобщения. Бытовая сцена становится картиной жизни, отражением социальных явлений. Нет никаких сомнений и в характере жанра (в театральном понимании) этой картины: перед нами реалистическая сатирическая комедия, не слишком злая, не обличительная, но достаточно насмешливая. Нетрудно найти ей вполне равнозначный литературный аналог: это, конечно, драматургия Островского.
Примеры произведений, подобных картине Федотова, неисчислимы. Сходная система отражения реальности преобладает в драматургии нового времени. Такие пьесы называют иногда «кусок жизни», потому что их герои думают, говорят и поступают «как в жизни». Драматурги-натуралисты, разумеется, отбирают и перекомбинируют элементы реальности, однако получаемые ими сочетания также жизнеподобны. И персонажи, и их коллизии конкретны, индивидуальны, узнаваемы. Если автор пьесы владеет своим ремеслом, мы будем довольно ясно представлять, где и кем герой работает, сколько ему лет, какое у него образование и семейное положение, какова его биография и т. д. Поведение персонажей в силу их узнаваемости способно вызвать в нас живой отклик: прочитав пьесу, мы сами сможем вспомнить из своего опыта нечто подобное. Именно поэтому произведения такого жанра способны привлечь широкую читательскую и зрительскую аудиторию.
Казалось бы, жизнеподобие – естественная форма драмы. Что может быть разумнее и проще для драматурга, чем переносить на сцену то, что видишь вокруг? Однако путь к этой форме продолжался более двадцати столетий. Только в восемнадцатом веке Дидро и Лессинг потребовали, чтобы драма изображала жизнь такой, как она есть. Однако прежде чем достичь этой цели, драме пришлось еще многому научиться. Тон здесь задавала комедия как наиболее презираемый теоретиками и потому наиболее свободный жанр. Бомарше, Гоголь, Островский, Ибсен все более приближают театр к жизни. Но подлинным творцом стиля «как в жизни» стал Чехов. Жизнеподобие его произведений для сцены обусловлено не только тем, что их герои думают, разговаривают и обедают как обычные люди. Сама «размытая» структура его пьес, их подчеркнутая антитеатральность, отсутствие стремительно разворачивающихся событий, кажущаяся нетехнологичность конструкции, неявная мотивировка речей и поступков персонажей, отсутствие ярко выраженного героя, интенсивный подтекст – все это создает полную иллюзию протекания на сцене подлинной, естественной, а не некоей искусственной «театральной» жизни. В драматургии произошла революция. Вот почему нередко считают, что именно от Чехова отсчитывает свое начало новая современная драма.
Однако является ли принцип «все как в жизни» единственно верным для драмы? Этот вопрос задавал себе еще Пушкин. «Правдоподобие все еще полагается главным условием и основанием драматического искусства. Что, если докажут, что и самая сущность драматического искусства именно исключает правдоподобие?» Эстетика чеховских постановок в МХТ времен Станиславского встречала неприятие многих деятелей театра уже в ту эпоху. Неслучайно А. Блок писал про «обманчивую прелесть “чеховщины” Художественного театра».
Вернемся в нашу воображаемую картинную галерею и посмотрим на «Портрет школьника», исполненный Ван Гогом. На немыслимо ярком красном фоне изображен мальчик с угловатыми, как бы вырубленными чертами лица. На щеке и верхней губе грубые кроваво-красные пятна, лицо и руки прописаны синими мазками. В цветовом решении картины нет ничего похожего на обыденность, на привычную и знакомую реальность. Нет и обычных деталей интерьера, одежды и т. п. Рисунок быстр и как бы небрежен. Что это? Неспособность к тщательной манере старых мастеров? Или сознательное желание? Но чем оно вызвано? Почему художник отступает от незыблемого, казалось бы, принципа «все как в жизни»? Ответ на эти вопросы можно найти у самого Ван-Гога.
