Особая папка «Барбаросса» полностью

Итак, в ситуации, которая сложилась в Европе, у советских руководителей не могло быть никакой уверенности в том, что Англия и Франция пришли бы на помощь Советскому Союзу. Чемберлен был бы просто счастлив, видя, что Германия увязает в войне, а Англия может сражаться «до последнего советского солдата»...

Проблема вторая: началась ли бы вообще вторая мировая война? Есть такие историки, которые считают, что если бы СССР не пошел на заключение пакта, то войны вообще не было бы, так как Гитлер не осмелился бы напасть на Польшу (тем самым высказывается клеветническая идея, что Советский Союз — виновник войны).

Это предположение ни на чем не основано. Если вспомнить первую директиву Гитлера о нападении на Польшу, то она была отдана задолго до того, как родилась идея пакта. Подготовка плана «Вайс» осуществлялась совершенно независимо от того, какую позицию займет СССР. Так, директива о нападении на Польшу была подписана 3 апреля и затем повторена в мае[162]. Срок нападения на Польшу — 1 сентября — был определен еще 11 апреля, а затем повторен 16 мая[163]. Печально знаменитая беседа фюрера с генералитетом состоялась 23 мая, когда о пакте еще и речи не было.

Все было нацелено на то, чтобы начать войну с Польшей — имея пакт с СССР или не имея его. Недаром Риббентроп да и сам Гитлер признавались, что речь идет совсем не о Данциге. Не для того были сосредоточены десятки дивизий вермахта на германо-польской границе, чтобы после отторжения Данцига распустить солдат по домам.

Предположение о том, что война не началась бы в 1939 году и что Гитлер стал бы еще долго выжидать, не заключи он германо-советский пакт, кажется мне необоснованным еще по одному важному соображению. Дело в том, что Гитлер не хотел и не мог ждать. В его беседах с генералитетом все время сквозила одна мысль: время работает не на Германию!

Отдавая в 1936 году приказ о разработке пресловутой «четырехлетки», Гитлер прямо указывал, что к 1940 году Германия должна быть готова к войне[164]. Чем дальше, тем больше фюрер торопился. В 1939 году он почти в каждой своей беседе с генералитетом говорил о факторе в семени и о том, что время работает не на Германию. И этого мнения придерживался не только он. В своих мемуарах сэр Айвон Киркпатрик записал, что, когда он уже после войны беседовал в Нюрнберге со своим «старым знакомым» Германом Герингом, тот подтвердил ему: 1939 год Германия считала оптимальным для начала войны[165].

Но, может быть, Гитлер впоследствии изменил свою точку зрения? Нет. 12 декабря 1944 года, беседуя с командирами дивизий перед началом Арденнского наступления, он говорил им:

«Итак, мы ведем борьбу, которая так или иначе неизбежно должна была наступить. Следует выяснить только один вопрос: был ли удачным момент ее начала? Политическая ситуация постоянно меняется. И тот, кто хочет достигнуть кажущейся ему необходимою политической цели, не действует в условиях стабильности, которая абсолютно гарантирует ему осуществление этой цели. Такого не бывает в политике: симпатии или антипатии народов — понятие весьма изменяющееся. В этом году я прочитал меморандум, который я составил сразу после польского похода в 1939 году. Я могу сегодня его отдать для опубликования в печати. Я могу сказать, что действительность подтвердила его в каждом пункте, причем не один, а десять раз.

Тенденция этого меморандума состояла в том, чтобы доказать, что теоретически выгодная политическая ситуация в 1938 — 1939 годах отнюдь не была стабильной. Наоборот, она зависела от многих факторов, которые в любой момент могли измениться...

Кроме того, прибавляются военные факторы. Не существует момента, в котором мы можем считать вооружение законченным. Мы имели один раз счастье, бросив гигантские средства, — я израсходовал до 1939 года 92 миллиарда марок! — достичь полного превосходства в большинстве областей вооружения. Однако ясно, что это было лишь временное превосходство. Ибо в тот самый момент, когда мы, например, ввели новую тяжелую полевую гаубицу, другие государства уже начинали конструировать орудия с дальнобойностью, равной 18 километрам. В тот момент, когда мы ввели определенные виды танков, у русских уже были задуманы танки «КВ-1» и «КВ-2», а в первую очередь «Т-34». И эти типы уже были сданы в производство. Иными словами, сама война через один или два года показала нам, что некоторые наши типы, в которых мы могли считать себя абсолютно превосходящими в течение первых двух лет, оказались устаревшими.

Кроме того, надо было учесть следующий момент, который касался меня лично. Я был уверен в том, что в ближайшие 10, 20, 30 и, может быть, 50 лет в Германии не будет человека с таким авторитетом, с таким влиянием на нацию, с такой решимостью, какими обладаю я»[166].