Я уговариваю себя, что объяснюсь с ней позже. Потому что мы уже поворачиваем за угол в выделенный кабинет, где, ссутулившись, сидит на стуле Люси Дюбуа.
У нее длинные рыжие волосы, отдельные пряди оказались под фланелевой рубашкой в клетку. И глубоко посаженные злые карие глаза. Рукава рубашки закатаны, чтобы были видны едва заметные красные шрамы на запястьях, как будто она бросает вызов окружающим: «Ну давайте, спросите!» Она жует жвачку, что запрещено на территории школы.
— Люси, — командует Ванесса, — выплюнь жвачку!
Девочка достает жевательную резинку изо рта и вдавливает ее в поверхность парты.
— Люси, это мисс Бакстер.
Я подумывала взять назад свою девичью фамилию Уикс, но потом вспомнила свою маму. Макс многое у меня отобрал, но юридически я могла, если хотела, продолжать пользоваться его фамилией. И любая девчонка, которая выросла с фамилией, стоящей в конце списка, не станет легкомысленно разбрасываться фамилией, которая начинается с буквы «Б».
— Можешь называть меня Зои, — говорю я.
Все в этой девочке говорит о том, что она заняла глухую оборону, — от сгорбленной спины до откровенного нежелания смотреть мне в глаза. Я замечаю у нее в носу кольцо — крошечное тоненькое золотое колечко, которое сначала принимаешь за игру света, пока не присмотришься повнимательнее, — и рисунки, похожие на татуировки, на костяшках пальцев.
На самом деле это буквы.
«Н.А.Х.Е.Р.»
Помнится, Ванесса говорила мне, что семья Люси посещает церковь Вечной Славы — ультраконсервативную церковь, к которой примкнул Макс. Я пытаюсь представить Люси с брошюрой в руках перед кинотеатром рядом с другими яркими, искрящимися энтузиазмом девочками-подростками, которые участвовали в митинге протеста, организованном пастором Клайвом и иже с ним.
Интересно, а Макс ее знает?
— Я с нетерпением жду, Люси, когда мы начнем заниматься, — говорю я.
У нее не дрогнул ни один мускул.
— Я надеюсь, что ты уделишь Зои внимание, — добавляет Ванесса. — У тебя есть вопросы до начала занятия?
— Да. — Голова Люси откидывается назад, как у одуванчика, слишком тяжелого для своего стебля. — Если я не приду на занятие, в моем личном деле поставят прогул?
Ванесса смотрит на меня и удивленно приподнимает брови.
— Удачи! — желает она и закрывает за собой дверь.
— Ну-с… — Я ставлю стул напротив Люси, чтобы она не могла от меня отвернуться, и сажусь. — Я действительно рада, что буду с тобой заниматься. Тебе когда-нибудь объясняли, что такое музыкальная терапия?
— Ерунда? — строит она предположение.
— Это способ посредством музыки достучаться до чувств, которые иногда заперты внутри, — объясняю я, словно не слыша ее реплики. — На самом деле ты, наверное, и сама уже занималась музыкальной терапией. Так все поступают. Например, когда день не задался и единственное твое желание — натянуть любимый спортивный костюм, съесть плитку шоколада и пореветь под песню «Совсем одна». Это и есть музыкальная терапия. Или когда на улице потеплело настолько, что опускаешь в машине окна, врубаешь на полную магнитофон и подпеваешь. Это тоже музыкальная терапия.
Я говорю и параллельно достаю блокнот, чтобы сделать записи. Суть состоит в том, чтобы записать все комментарии, которые отпускает пациент, и мои собственные впечатления, а позже объединить все это в более формальный документ — историю болезни. Когда я занимаюсь этим в больнице, там все просто — я оцениваю порог переносимой боли, выражение лица пациента, состояние тревоги, в котором он находится.
Однако Люси — чистый лист.
Она глядит поверх моего плеча, большим пальцем бездумно царапая исписанную скучающими учениками парту.
— Что ж, — весело продолжаю я, — я подумала, что сегодня ты, возможно, поможешь мне лучше тебя узнать. Например, ты когда-нибудь играла на музыкальном инструменте?
Люси зевает.
— Похоже, это означает «нет». А хотела научиться?
Она продолжает молчать, и я немного придвигаю свой стул.
— Люси, я спросила: ты когда-нибудь хотела научиться играть на каком-либо музыкальном инструменте?
Она опускает голову на руки и закрывает глаза.
— Ничего страшного. Многие не умеют ни на чем играть. Но знаешь, если тебя что-то заинтересует во время наших занятий, я тебе с удовольствием помогу. Я умею играть на всем: на духовых инструментах, на ударных, на клавишных, на гитаре.
Я смотрю в свой блокнот. Пока в нем значится лишь имя Люси и больше ничего.
— На всем, — негромко повторяет Люси.
Я так рада слышать ее хриплый голос, что чуть не падаю со стула.
— Да, — заверяю я, — на всем.
— Вы умеете играть на аккордеоне?
— Нет, — поколебавшись, отвечаю я. — Но, если хочешь, мы можем научиться вместе.
— Диджериду?
Однажды я пыталась поиграть на этой двухметровой деревянной трубе, но мне не хватило дыхания.
— Нет.
— Следовательно, — говорит Люси, — вы чертова обманщица, как и все, кого я знаю.
Я давно уже усвоила, что ответная реакция — любая, даже злость — это шаг к преодолению полнейшего безразличия.
— А какую музыку любишь ты? Что у тебя в плеере?
