даже нет-взять на себя ответственность большой любви. Примерно так.Я права?
- Возможно, - Панюшкин в смущении спрятался за воротник. - Возможно, повторил он в растерянности, окая больше обычного. Привыкнув оценивать свои мысли, чувства, он не мог не признать, что ему приятно ее предположение.
- Ну а теперь, когда я выдала вам такой комплимент, ответьте все-таки на мой вопрос, - и Панюшкин снова увидел Анну настолько близко, что ее лицо закрыло-от него Пролив, побережье, тропинку, по которой они шли. Ну? - требовательно повторила Анна. - Была любовь?
- Думаю, была.
- Несчастная?
- Видишь ли, Анна... Мне кажется, что большая любовь всегда несчастна, поскольку обещает больше, чем дает, вообще, от нее ждешь больше, чем она может дать. Отсюда - боль, разочарование, опустошенность.
И потом... Любовь лишь тогда кажется большой, настоящей, красивой... когда она несчастная. Мне так кажется. Несостоявшаяся любовь всегда представляется значительнее, ее утрата - больнее. Кроме того, большая любовь обычно уходит, не соприкоснувшись с бытом, он не успевает разъесть ее, она уходит возвышенной и чистой... Говорят же, что несказанное слово золотое...
А если все идет гладко, ровно... ее почти не замечаешь, воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся, как должное. Про такую любовь и язык не повернется сказать, что она... В общем, ты меня понимаешь.
- Возможно, понимаю, - проговорила Анна, глядя прямо перед собой. Хотя я не уверена, что понимаю правильно. Но не хочу уточнять... Мне приятней понимать вас так, как понимаю.
- Ты даже не представляешь, какие мудрые слова только что произнесла, Панюшкин решился посмотреть на нее в упор.
- Почему? Очень даже хорошо представляю, - девушка обиженно надула губы. - Мне важна открытость, способность человека поступать так, как ему хочется, жить своей жизнью, а не жизнью, которую навязали друзья, враги, начальство, обстоятельства... В этом самая большая мудрость, а не в том, что, начитавшись толстых книг, научиться слова нанизывать. Правда чудно-чтобы быть самим собой, ценить себя, свои чувства, требуется больше всего и риска, и твердости? - Анна пытливо посмотрела на Панюшкина.
- Я смотрю, ты и слова нанизывать горазда.
- Это не трудно, когда говоришь то, что хочется.
- Может быть, ты и права, может быть, в самом деле мудрецы-это всего-навсего люди, которые не боятся сказать то, что на языке вертится.
- Правильно! - подхватила Анна, - А дураки-это те, которые трусливее, слабее, которым все время не терпится сказать что-то очень умное! И они говорят-умное, дельное, но, поскольку все чужое, неуместное, оно кажется глупым, а? Может такое быть?
- Сколько угодно, Анна, сколько угодно!
- А скажите, Николай Петрович, та... ну, о которой вы говорили... я хуже ее?
- Ты? Нет, - серьезно ответил Панюшкин. - Ты не хуже.
- Но и не лучше?
- Подожди улыбаться... Я что хочу сказать-речь ведь идет не о линии носа, величине или цвете глаз, а о том, что этот человек для тебя значит... А ты... Нет, ты не хуже.
- Николай Петрович! - шутливо ужаснулась Анна, и Панюшкин невольно повернулся к ней лицом. - А ведь вы объяснились!
- Ты о чем? - притворно удивился он.
- Вы только что объяснились мне в любви. Неужели не заметили?
- Не заметил... Надо же... Так следил за собой... Видишь, расслабился. Вот что бывает, когда выпускаешь себя из рук. Синевы ему, вишь ли, захотелось, ядрена шишка!
- Э, нет, я не согласна! - с подчеркнутой серьезностью заявила Анна. Вы сейчас не кажетесь расслабленным. Наоборот - вы собранны. Не лукавьте, Николай Петрович!
- Не буду, - послушно и печально сказал Панюшкин и медленно пошел дальше. Осторожно выглянув изза воротника, он убедился, что Анна идет рядом - в полушубке, мужской ушанке, взволнованная разговором.
- А эта ваша любовь... - Анна запнулась, - давно?
- О, это случилось так давно, что я иногда сомневаюсь, да было ли все это? Но, когда начинаешь сопоставлять разные вещи, невольно приходишь к выводу, что все-таки было.
- Как ее звали?
- Неважно. Для нашего с тобой разговора неважно, - уточнил Панюшкин. Но знаешь, Анна, иногда я со страхом думаю, что все могло кончиться иначе, что та любовь могла оказаться счастливой. Это было бы ужасно.
- Не понимаю, что же здесь ужасного?
- У меня бы началась совсем другая жизнь, я бы сейчас был совсем другим человеком. Возможно, более благополучным, устроенным, успокоившимся, ублаженным маленькими карманными успехами, победами, удрученным маленькими неудачами и заботами... А я не хочу быть иным, нежели в эту минуту, не хочу заниматься чем-то другим, жить другой жизнью. Настолько не хочу, что о всякой другой вероятности думаю со страхом.
- Но, может быть, - медленно проговорила Анна, - оставшись с той девушкой, вы бы с не меньшим содроганием думали бы об Острове, о нынешних своих заботах?
- Я думал об этом. Знаешь, я бы маялся в той жизни, она не по мне. А эта по мне. И я не жалуюсь.
