Не потому, что мне не на что пожаловаться или не хочется, - мне некогда. Этому я тоже рад. Когда начнешь жаловаться на несоответствие мира твоей высокой натуре, трудно бывает остановиться. Некоторые занимаются этим многие годы, нашли в этом брюзжании свое призвание, смысл своей жизни. А вот изменись сейчас мир, сделайся таким, каким они хотят, помрут с тоски.
Нет, надо работать. Прилагать усилия. Каждый день.
С печальной улыбкой взирать на несовершенство мира и в этом находить объяснения собственных неудач-последнее дело. У меня получилось все правильно. У меня все в порядке. Это я говорю себе честно. А у тебя? улыбнулся Панюшкин, смущенный вырвавшимися словами.
- Николай Петрович, - проговорила Анна чуть слышно, - а скажите, между нами стена?
- Ха... Во всяком случае, что-то очень на нее похожее. А почему ты спрашиваешь?
- Вы не ошибаетесь?
- Не знаю... Полагаю, нет.
- Совершенно непробиваемая, непреодолимая, глухая стена? - Анна посмотрела на Панюшкина с какойто беспомощностью, словно желая, чтобы он разуверил ее, разубедил.
- Ты все знаешь сама, Анна. Ты же все знаешь.
- Может, подкоп какой или взрывчатку, а? И рвануть эту стену, чтоб только каменные брызги в воздух, а?
- Да какая, к черту, стена! Глупости все это глупые! Какая стена, если я тебя вижу, слышу, понимаю, чувствую... Никакой стеньг. Между нами жизнь. Жизнь!
Вот чего не пробьешь... Время. Понимаешь, Анна, - время. Как сказал Чернухо, есть только люди и время.
И ничего больше. Вот скажи, ответь мне на такой нехороший вопрос... Если бы я тебя попросил, если бы очень попросил, взяла бы у меня мои десять лет? Себе.
Сейчас.
- Сколько, вы говорите? Десять? Это мне было бы...
Не так уж много... А вам... Знаете, взяла бы. Даже если бы вы не очень об этом просили. Десять лет взяла бы.
Но не больше.
- Ахх! - крякнул Панюшкин. - Как бывает на свете... Как бывает на свете! Вот и ты объяснилась... Самато хоть заметила?
- Заметила, - Анна посмотрела в синие глубокие глаза Панюшкина с такой болью, что он не выдержал и отвернулся. - Я рада... что мы с вами сегодня... поговорили об этом, - сказала она медленно. - Мне хотелось поговорить с вами вот так... И мне казалось, что я должна это сделать. Не знаю почему... Не знаю. Было такое чувство, что должна...
Они с километр прошли молча. Солнце опустилось за холмы Материка, розовый закат быстро сменился синими сумерками. Скрип снега стал сильнее, звонче. В Поселке кое-где вспыхнули окна домов, замерцали слабые, еле видные огоньки на материкозском берегу.
- Да, Николай Петрович, я вышла замуж, - неожиданно сказала Анна быстро и как-то без выражения, будто освободилась от чего-то тяжелого, гнетущего.
- Знаю, поздравляю тебя. Это хорошо.
- Для кого хорошо?
- Для тебя. И для Званцева неплохо. Может быть, и для меня тоже.
- Вам паршиво, Николай Петрович?
- Откровенно говоря, да. Чертовски паршиво.
- Я могу вам помочь?
- Нет.
- Подумайте, может, смогу? Чего не бывает... Есть поступки красивые, а есть необходимые. Есть время для одних, а есть для других. По-моему, настали времена, когда вы... когда мы можем себе кое-что позволить.
- Нет-нет, все правильно. Все правильно, Анна.
Я вот что хотел тебе сказать... Ты напрасно вышла замуж с такой репутацией. Объясни ему... Если хочешья объясню, а?
- Не надо, - отчужденно проговорила Анна. - Он так благородно простил меня, что просто не хотелось разочаровывать его в столь прекрасном поступке. Как он себе нравился, когда прощал меня за легкомыслие!
Язык не повернулся сказать, что его великодушие неуместно. И хватит об этом. Николай Петрович, вас снимут?
- Полагаю-да.
- А если снимут - куда вы?
- Уеду, - Панюшкин постарался сказать это как можно спокойнее,безразличнее.
- Возьмите меня с собой!
- А куда мы денем Званцева?
- И его с собой возьмем, - она шало посмотрела на Панюшкина.
- Полагаю, у него другие планы. Да и ты не поедешь. Не нужно тебе это.
- А что мне нужно?
- Тебе нужна своя судьба. Ты ее найдешь. А Володе скажи о его заблуждении. Нельзя начинать такое дело, как семья, со снисходительности и обиды. Ведь за твоим молчанием-обида. И она выплеснется, она заявит о себе. Вот наберет силу, о, тогда уж вдвоем вы ничего с ней не поделаете. А может, ты умышленно молчишь о своей обиде? Уж не приберегла ли ты ее, чтобы потом иметь право вести себя свободно? - Панюшкин взял Анну за руку и повернул к себе.
- С вами опасно долго разговаривать, Николай Петрович. Пока. Я пошла. Званцев уже, наверно, во всех окнах глазки продышал... - она тронула Панюшкина за рукав, быстро взглянула ему в глаза.
- Красивая ты девушка, Аня, - Панюшкин улыбнулся.
- Я знаю! - быстро ответила она.
- Я говорю не только о том, что ты видишь в зеркале... Конечно, мне паршиво, но знаешь, не променяю я это свое состояние ни на беззаботный хохот, ни на самодовольство или самоуверенное спокойствие, и равнодушие, замешенное на превосходстве, мне ни к чему... Может быть, это странно, но кажется... кажется, я счастлив. Не веришь?
- Не знаю, - она растерянно улыбнулась, пожала плечами.
- Это твоя заслуга, - сказал Панюшкин.
