- Ох, Порфирьич! - вздохнул Панюшкин. И подумал-немало еще по Дальнему Востоку, да по нашим островам, да по всей России-матушке таких вот неустроенных, мятущихся, -мотающихся со стройки на стройку, из одного полузанесенного общежития в другое - полузатопленное, и не могут, бедолаги, найти себя, не могут сделать себя. И фильмы они снимают, и плотины строят, и просто шатаются... Что мешает им? Куда идут они, да и идут ли? Ведь сил в нем, в этом толстобрюхом Порфирьпче, на добрый десяток человек заложено! Ведь действительно висят его чеканки в фойе театра, крутят по телевидению его старые фильмы, и машины он знает, и нет в отряде водителя более самоотверженного и отчаянного, чем Дедуля. Где же осядет он, на чем остановится? Каким ветром опять подхватит его и куда занесет? И эта бравада, эта постоянная готовность посмеяться над самим собой, над своими удачами и неудачами и тут же стеснительность, опаска - как бы не подумали, что он больно всерьез к себе относится, как бы не решили, что он гордится своими фильмами, как бы не приняли за хвастовство утверждения, что его чеканки брали призы на республиканских выставках. Что за всем этим?
Только ли безалаберность? Ребенок, какой он еще ребенок! Сколько в нем робости, жажды покровительства, детской уверенности в бесконечности своей жизни, в том, что все подвластно ему, все он может и всего добьется, если захочет. И ведь не пустая это уверенность.
- Может, еще по одной? - спросил Дедуля. - Сорок пять мне сегодня, Николай Петрович!
- Вона какие дела! Раз такое дело, придется, - Панюшкин посмотрел ему в глаза и увидел в них такую собачью тоску, что невольно содрогнулся. Он постарался улыбнуться, но совсем не был уверен, что улыбка получилась. За встречу на Кубани! - Панюшкин ощутил, как сильно, упруго ткнулась в его стакан баночка Дедули. Тот благодарил за несбыточный тост.
- Глядишь - и праздник получился нежданно-негаданно! - браво начал Дедуля, но продолжить не смог.
И еще раз чокнувшись со всеми, молча выпил. Да так и остался сидеть, невидяще глядя перед собой.
- А! Дни рождения всегда настораживают... Невольно прикидываешь - а много ли тебе осталось, - сказал Костя-парикмахер.
- Как-то странно ты настроен сегодня... На худшее.
- А я всегда, Николай Петрович, на худшее настроен. Легче жить. Вернее, легче встречать жизненные невзгоды. Вот мы с Порфирьичем до вас говорили... При такой позиции жизни не удастся застать меня врасплох, что бы она ни придумала, какую бы пакость ни затеяла.
И потом, Николай Петрович, мне сдается, вы тоже настроены на худшее. Оно и верно - здесь нужно только радоваться, когда происходит не самое мерзостное из всего возможного.
- Продолжай, Костя, с тобой всегда интересно поговорить.
- А, Николай Петрович! Вам со мной скучно. Вычеловек дела, а я человек настроения.
- Наверно, потому и интересно, - усмехнулся Званцев. Очки его запотели, он долго протирал их подвернувшимся полотенцем, щурясь добро и беспомощно.
- Здесь как... Упал туман такой, что вытянутой руки средь бела дня не видать - радуйся, что при этом еще и дождя нет. Пошел дождь - радуйся, что погода тихая.
Ударил шторм - опять есть причина повеселиться, всетаки это не зимний шторм. А если буран зимой начнется, если он Поселок занесет на три метра-вообще отлично. Стены не продувает, Пролив подо льдом, трубы на дне из траншей не выворачивает... Нет, что ни говорите, а место развеселое.
- Ну что ж, - улыбнулся Панюшкин. - уж коли мы с тобой оба настроены одинаково, будем вместе гнуть свою линию, а?
- Нет, Николай Петрович, не хочется мне ее дальше гнуть. Не моя она. Поеду я восвояси.
- На кого же ты покидаешь нас, Костя! - искренне воскликнул Панюшкин. За последний год три парикмахера сбежало. Ты вот четвертый! Зарастем!
- Какой я парикмахер... Захотелось свет посмотреть, себя показать, вот и приехал... Я такой же парикмахер, как и вы. Ребят знакомых постриг одного под польку, другого под бокс, третьему затылок подровнял... И все, думаю, справлюсь. И справился.
- Хотя бы зиму до конца побудь! - взмолился Панюшкин. - Сам знаешь, не хватает людей... Уж парикмахерские твои обязанности-ладно, бог с ним, но ты же еще и механик!
- Не могу, Николай Петрович, - Костя задумчиво уставился в пол. - Я не говорю, что не хочу... Не могу.
Кровя играют, Николай Петрович! - он скосил черный глаз на Панюшкина. Извините, но у меня это дело вот здесь, - Костя провел длинной ладонью по горлу. - Природа требует своего.
- Не знаю даже, чем тебе помочь...
- Ничем не поможете... Вот дайте мне такую маленькую тепленькую девчоночку, и целых триста лет не уеду. Любить ее буду, от холода укрывать, укладку по воскресеньям делать буду и по субботам тоже.
- И что же, никакого сладу с собой? - спросил Дедуля почти с восторгом.
- Никакого, - твердо сказал Костя. - Бессонница, головокружение, сны неприличные... До чего сны бесстыдные, Николай Петрович! Кто бы сказал не поверил, а тут сам смотрю каждую ночь. Даже нравиться начало... А это нехорошо. Нравственные устои рушатся!
