Кабинет Первушина оказался большим и по-домашнему уютным. Балетный станок вдоль зеркальной стены, стол, заваленный афишами и альбомами, большой телевизор и диван напротив. Передвижная вешалка с одеждой, гримировальный столик. Множество цветов и роскошный ковёр на полу. Горящие свечи в изобилии расставлены по всем поверхностям. В этом великолепии Павел не сразу заметил главного балетмейстера. Тот сидел верхом на стуле в одном банном халате, но уже с гладкой причёской и накрашенным лицом. За три метра от него разило пряными восточными духами. Павел знал, что сегодня балета в расписании нет, и сделал вывод, что Первушин загримировался для банкета.
— Пал Петрович! Как я рад вас видеть! — Эдик встал со стула, изысканно взмахнув ногой, и подошёл к Павлу. Протянул руки и, мягко направляя, усадил на фиолетовый бархатный диванчик. — Как долго вас ждала эта обитель старого отшельника. Чай, кофе?
Первушин флиртовал и напрашивался на комплимент. Он был самым молодым в истории театра балетмейстером, из-за чего с юности обзавёлся многочисленными врагами и завистниками. Высокомерие и склочный характер не помогали ему наладить отношения с коллегами, но с Павлом он всегда был приветлив и деликатен. Павел расслабился и откинулся на пышные подушки, разглядывая неуместно-яркий макияж и покрытую блестками грудь в вырезе халата:
— Водички, если не затруднит. — Пиджак остался у Жанны, но даже в тонкой белой рубашке ему было жарко.
Первушин принёс высокий бокал с ледяной водой и спросил:
— Вы готовы посмотреть на мой новый костюм?
В вопросе чувствовался подвох, но Павел утвердительно кивнул. Эдик загадочно улыбнулся уголками губ и скрылся за бархатной ширмой. Довольно долго там возился, потом высунул руку с пультом и включил музыку. Раздалась арабская мелодия: возможно, это был Чайковский, но Павлу казалось, что он слышал такую музыку на турецких базарах. Минимум мелодичности, максимум звяканья колокольчиков и медных тарелочек. В центр комнаты вышел Эдик. В сногсшибательном костюме. Шаровары с прорезями из прозрачного чёрного шёлка и сверкающий золотом массивный гульфик как центр соблазнительной композиции. На гибких запястьях красовались широкие браслеты, на шее — ожерелье, на голове — чёрный платок с крупным узлом на затылке. Макияж заиграл восточным колоритом и выглядел невероятно органично. Наряд довершали несколько чёрных ремней, которые перекрещивали мускулистую грудь и живописно контрастировали с вызолоченной кожей. Павел засмотрелся на восточного красавца, прикидывая, что в этом ансамбле могло потянуть на две тысячи долларов. Разве что драгоценный гульфик. А Эдик начал двигаться. Вряд ли это был танец в полном смысле слова, но он сделал несколько па, пируэтов и большой батман на закуску. Серия лёгких балетных движений выглядела феерической даже для такого дилетанта, как Павел. Концы платка летали по плечам, прозрачные шаровары не скрывали сильных стройных ног, а когда Эдик делал батман, Павел не мог не заметить отсутствие белья. Чего-то в этом роде он и ожидал от весёлого балетмейстера. Эдик подтанцевал к дивану, изящно поставил одну ногу на колено другой и поинтересовался:
— Вам понравилось то, что я показал?
С абсолютно серьёзным лицом Павел ответил:
— Я получил колоссальное удовольствие.
Эдик нервно облизал губы и вдруг запрыгнул к Павлу на колени:
— Я могу дать вам больше, — и прижался в поцелуе, обнимая золотыми руками и ногами.
В этот раз Павел не медлил и не заигрывал с Первушиным. Отшвырнул вполсилы, но балетмейстер всё равно шлёпнулся попой на пушистый ковёр. Павел нагнулся, помогая подняться:
— Первушин, что ж ты напал на меня? Не надо так.
Лицо Эдика помрачнело, но он нашёл в себе силы сладко улыбнуться:
— Пал Петрович, я вам не нравлюсь? Если вам нравятся юные глупые блондинки, так и скажите. Я мужчина, я пойму.
Павел поднял Эдика, положил ладонь на сверкающее плечо, утешая и показывая, что неприятный инцидент не разрушил их доброе многолетнее знакомство:
— Сильно ударился? Костюм — чудесный, ты в нём сказочно красив. Но со мной ошибся. Бывает. — Намёк на Баранова Павел пропустил. И очень, очень надеялся, что Первушин не обиделся на него, потому что шуточки — шуточками, флирт — флиртом, а обижать тонкого, ранимого, талантливого балетмейстера Павлу совершенно не хотелось.
