Когда последний зритель покинул здание театра, в фойе на втором этаже накрыли банкетные столы. Не меньше сотни работников культуры и приглашённых гостей разместились за столами, украшенными серебристыми ёлочками из фольги и бутылками шампанского. Ведущий вечера конферансье Мармеладов уже работал — со стаканом в руках. Побывав за десять лет на бесчисленном множестве театральных корпоративов, Павел мог с точностью предсказать расписание пьянки: сначала ужрутся балетные и слесари. Первые — по причине малого веса и непривычки к алкоголю, а вторые — потому что начали с утра. Потом достигнут кондиции важные гости и начальство. Следующими — оркестр. Потом — технический персонал: гримеры, осветители, машинист сцены и пошивочный цех, целиком состоящий из заклятых подруг от сорока до пятидесяти. Эти последние могут начать драться. Самыми трезвыми останутся оперные. Для Павла всегда оставалось загадкой, почему теноры продолжают жизнерадостно бухать, когда все остальные в хлам.
Потный после регуляторной Баранов сходил в душ и вернулся в дурно пошитом костюме с галстуком. Павел удивился, что китайское производство выпускает такие большие размеры. Но даже несмотря на ужасающее качество костюма, Баранов был самым красивым мужчиной на празднике. Блондин с ясными глазами и нестерпимо чёткой линией скул. Они сидели за одним столом — Павел по обыкновению пристроился к Божучкиному осветительному цеху. Сидеть с начальством ему никогда не нравилось.
После речей худрука и главрежа с новогодним поздравлением выступил Первушин. Он был уже без макияжа и в простой одежде. Довольно невзрачный субтильный юноша средних лет, когда не в образе. Павла вдруг царапнуло: это же ради него Эдик красился и мазался блёстками с головы до ног. Наверняка хотел произвести неизгладимое впечатление. И произвёл, да только зря он на этом не остановился. Но в любом случае Павел отдавал должное смелости балетмейстера, который предпринял пусть неудачную, но отчаянно-дерзкую сексуальную атаку. Рядом с Первушиным сидел Алёшенька Меркулов, официальный фаворит, далее — близнецы Кузины, которые злобно пинались под столом, и ещё с десяток мальчиков и девочек — вся Первушинская бригада. Павел надеялся, что их любовь и восхищение смягчат разочарование маэстро.
Баранов почти не пил. Держал фужер за ножку всей пятернёй и поглядывал на Павла. Павел не вёлся на его страстные взгляды и отводил глаза от греха подальше, хотя сейчас мало кто обратил бы на них внимание. Жанна раскраснелась от водки, которую наверняка плеснули ей в шампанское, и увела Мещерякова танцевать. В толпе танцующих они не выделялись — остальные танцоры были так же пьяны, и Павел искренне радовался, наблюдая их грязные пляски. Причёска Жанны таки распалась на массу отдельных залакированных жгутиков, но ей так даже лучше было. Она выглядела значительно моложе своих тридцати с хвостиком — счастье было ей к лицу. Вернее, регулярный секс с натуралом Мишей. Баранова в водоворот танцев утащили балетные девочки, он даже не успел вякнуть. Танцевал со всеми по очереди, неуклюже переступая с ноги на ногу. Павел подумал, что танцы — не самый большой Гошин талант. Первушин открыто танцевал с Алёшенькой — не слишком провоцируя народ, но и не скрывая интимный характер движений: гладил талию юного танцовщика, собирая в складки белую рубаху и зажигая алый румянец на нежных щеках. Кузины, ко всеобщему удивлению, танцевали вместе — то расслабленно повисая друг на друге, то щипаясь за задницы и толкаясь. Павел ломал голову, что с братьями не так.
Когда объявили перерыв, и окосевший любимец публики Мармеладов начал нести околесицу, а злостные подруги из пошивочного цеха принялись выяснять отношения на повышенных тонах, Первушин раскованной походкой подошёл к столику осветителей и присел на свободный стул рядом с Гошей. Развязно закинул руку ему на плечо и наклонился к самому уху, спрашивая так тихо, чтобы никто, кроме Павла, не услышал:
— Гошенька, тебе нравится с Пашенькой трахаться?
Гоша не понял, переспросил тоже шёпотом:
— С кем, Эдуард Иннокентиевич?
— Овчинников Павел Петрович. Он качественно тебя ебёт? Сколько раз за ночь ты спускаешь? — На этих словах Павел встал, а Первушин жёстко добавил: — Вот меня он качественно выебал. Постарался на славу. Видишь на его брюках золотые блёстки? Они с моей жопы осыпались.
Гоша взглянул на брюки Павла и так побледнел, словно собрался упасть в обморок. Но не упал. Он медленно поднялся, грозно нависая над Эдиком, схватил его за грудки и обрушил на праздничный стол. Послышался звон посуды и дружный девичий визг. Балерины визжали и волновались за своего кумира. Гоша успел дважды съездить по улыбающейся морде балетмейстера, прежде чем Павел смог его оттащить. Первушин поднялся с разорённого стола, и, пальцами проверяя сохранность носа и челюсти, громко заявил:
— Какая страсть! — Обернулся и доверительно сообщил зрителям: — Можете мне поверить, оно того стоило!
Гоша, выдираясь из крепких объятий, заорал:
— Я вас ненавижу!!! Ненавижу!!!