— Вы знаете, Павел, я вчера на панихиде присутствовала, — она прикусила губу, как будто ей больно вспоминать. — Эдуард такой молодой был, такой талантливый. Я думаю, его могли убить из ненависти. И это страшно, Павел. Я смотрела на Эдуарда, и у меня сердце кровью обливалось, потому что мой внук... Никто не гарантирует ему безопасности. Я не знаю, как его защитить, и это меня мучает...
— Я понимаю, о чём вы.
— Я вернулась из театра и долго разговаривала с Костей. Я всё рассказала — и об убийстве балетмейстера, и об аресте Гоши. Костя настаивает, чтобы я отправила Гошу к нему. Я была эгоисткой, когда отказывалась его отпускать. Да, я буду безумно скучать и проведу старость в одиночестве, но если с Гошей по моей вине случится беда — я никогда себе не прощу. Он — самый лучший человек из всех, кого я знала. Я так сильно его люблю, что должна отпустить... — Катя достала из кармана платочек и промокнула глаза. — Костя купил ему билет Москва-Торонто, а Гошина мама выписала льготный перелёт до Москвы. Пусть он съездит к отцу в гости. Пусть увидит другой мир — более справедливый и дружелюбный к таким мальчикам, как он...
— Когда?
— Третьего января, вечером.
— Обратно?
— Не брали ещё.
Павел кивнул и даже смог улыбнуться:
— Я очень уважаю вас, Катя. И мне бы хотелось... — Павел не закончил фразу: «хотелось бы иметь немного вашего мужества». Он понял, что немного не поможет — ему понадобится абсолютно всё мужество, которое он сумеет в себе найти.
— Надеюсь, вы привезёте Гошу вовремя, чтобы мы успели собраться?
— Конечно! Я целиком разделяю вашу обеспокоенность и поддерживаю решение отца. Гоша должен съездить, отдохнуть... — Павел услышал, что шум воды в ванной стих, и направился к двери. — Вы передайте Гоше, я завтра утром за ним заеду. Ничего не надо с собой брать, я всё подготовлю.
— Ну, Павел, ну, как же не надо? А зачем я столько готовила? Я завтра холодца вам дам, пирог с палтусом, буженины домашней. Вы обязательно, обязательно должны взять!
***
Он поехал к себе домой — не в съёмную квартиру, а домой. Алёна не выглядела, как женщина, убитая горем. Павел не без горечи подумал, что разлука с любимым мужем ей к лицу. Она уже собрала Сашука, чехлы с лыжами и большую спортивную сумку:
— Чтобы привёз её к девяти вечера, у неё режим. И чтобы без фокусов.
— Конечно. Послушай, Алёна, завтра... а, возможно, уже сегодня вечером... ты услышишь моё имя в связи с одним делом. Если ты захочешь мне плюнуть в лицо — я приеду. Если тебе будет противно меня видеть — я пойму. Но помни, что у нас дочь — она ни в чём не виновата. Её надо защитить. И знай, что я тебя люблю. Не так, как мужчина должен любить женщину, но — люблю.
— Что значит — не так?
— Пап! Я оделась! Мы едем? Наконец-то ты научишь меня кататься! — Сашук подпрыгнула и повисла на отце.
Весь день они провели вместе. Солнце заливало склоны горнолыжной базы, а снег блестел, как бескрайнее море рассыпанных бриллиантов. Павел подумал, что при самом плохом раскладе этот день в памяти его дочери останется последним, когда на её отце не будет позорного клейма, и постарался сделать его незабываемым. Он показывал Сашуку, как правильно стоять и скользить, как безопасно скатиться со снежного холмика, а потом отходил в сторону и любовался до рези в глазах хрупкой фигуркой в ядовито-розовом комбинезоне. После праздничного новогоднего обеда в ресторане, когда Сашук сыто ковырялась в любимом тирамису, Павел ненадолго вышел. Он быстрым шагом дошёл до банного комплекса на берегу залива и зашвырнул в незамерзающие воды студёного моря пистолет Первушина.
Когда он привёз уставшего и разморенного ребёнка домой, то по лицу жены обо всём догадался. Она увела Сашука в детскую, а потом вернулась и спросила:
— В местных новостях сказали, что задержанный по делу убитого балетмейстера Баранов отпущен на свободу, потому что его любовник... — она рвано вздохнула, прижимая руки к груди, и продолжила: — потому что его любовник Павел Овчинников — замначальника финансового управления и зять депутата Крошина — предоставил неопровержимое алиби на ночь убийства.
Павел молчал. Он не ожидал, что следователь даст пресс-конференцию для СМИ прямо сегодня. Всё-таки Новый год на носу, и люди заняты праздничными приготовлениями. Но Зырянов тянуть не стал: слишком уж громкое дело, слишком велик интерес к следствию.
— Это правда?
— Правда.
Он смотрел ей в глаза, потому что она хотела, чтобы он смотрел. Целую минуту Алёна искала в глазах мужа ответ на вопрос, как такая дикость могла произойти с ними, с их семьёй. А потом отвела взгляд и не плюнула, не накинулась с кулаками, как в кондитерской, а задумчиво сказала:
— А ведь папа с самого начала меня предупреждал...
Павел не спросил, о чём предупреждал Крошин свою беременную влюблённую восемнадцатилетнюю дочь — он догадывался.
***
Нагруженный гремящими судками и свёртками Гоша уселся в мерседес и начал с претензий:
— Ты вчера ушёл, не попрощавшись, и не отвечал по телефону.
— Было такое, верно. Норвежский принц меня бы выпорол.
