Гоша захихикал и развернулся на сиденье, поджимая одну длинную ногу под себя:
— Новый год! Ты выполнил обещание!
— Ты счастлив?
— Да! Но я хочу новогодний подарок. Я придумывал его три дня, пока сидел в тюрьме.
— Ну, конечно. В тюрьме столько свободного времени, почему бы не помечтать о подарках? — Павел затормозил на светофоре и посмотрел на сияющего Гошу. — И что ты придумал? Чего ты хочешь?
— Я хочу быть сверху, — таинственным шёпотом произнёс Гоша.
— В смысле? — не понял Павел. Потом понял: — Нет! Даже не думай! Давай, я тебе дублёнку подарю? И джинсы красивые.
— Я три дня придумывал, как буду сверху, а ты — джинсы... — расстроенно протянул Гоша. — А ведь я заслужил, не раскололся под пытками.
— Тебя пытали?! — ахнул Павел, мгновенно представляя мрачные застенки и палачей в окровавленных фартуках.
— Ну, как пытали? Меня Зырянов со страшными глазами допрашивал. Это считается? Ну, Пашка, ну, пожалуйста, я же ни разу не пробовал, мне очень сильно хочется...
Сзади раздражённо засигналили, и Павел так резко нажал на газ, что едва не въехал в зад впередистоящей машины. Ругнулся:
— Чуть в аварию из-за тебя не попали! — но потом увидел разочарованные серые глаза и ясное голубое небо, по которому высоко-высоко пролетал крошечный сверкающий самолётик, — номер рейса неизвестен, — и сказал: — Ладно, получишь свой подарок. Теперь ты счастлив?
Павел привёз Гошу на дачу своих родителей. После их смерти дача стояла пустой, и Павел никак не мог решиться её продать. А вчера приехал затемно и отмыл домик от многолетней пыли. Протопил его и даже расчистил от снега тропинки к калитке и бане. Гоша с энтузиазмом занялся разборкой провизии, а Павел увидел, что ему звонит Крошин. Вышел на улицу и закурил сигарету, прежде чем ответить:
— Да, Виктор Сергеевич.
— Ты где? Записывай адрес и срочно езжай на встречу с Чумаченко. Он будет ждать ровно в пятнадцать и передаст тебе коробку. Очень важную коробку. Ты её возьмёшь и позвонишь мне. Я продиктую адрес, куда её привезти. Ты всё понял?
— Я никуда не поеду.
— Поедешь! Или ты забыл, что у меня в столе? Так я быстро тебе память прочищу! — Крошин натужно хрипел в трубку.
Павел удивился, что Крошин не в курсе последних событий:
— Ваш компромат на меня вчера обесценился. Можете подтереться теми фотографиями — они больше ничего не стоят. С Новым годом, Виктор Сергеевич, — и нажал отбой.
В безоблачном настроении и с чувством выполненного долга он вернулся в жарко натопленную комнату, где Гоша уже разобрал диван и постелил свежее бельё. В тонком луче света, струящемся сквозь неплотно сомкнутые шторы, танцевали потревоженные пылинки. Гоша окунулся в этот солнечно-пыльный танец сначала дерзкими золотыми руками, потом словами:
— Я так сильно тебя хочу...
Он притянул Павла к себе и прижался к губам, целуя уверенно и неторопливо. Целуя так упоительно-нежно, как Павел и не надеялся, что его будут когда-нибудь целовать. Его повело, он стукнулся спиной о дверной косяк.
— Я в баню. Я быстро, — и вывалился за дверь.
«Ложись на живот» — сказал Гоша, и Павел лёг. Он не волновался и ничего не боялся, он абсолютно доверял Баранову, и только какое-то щекотно-царапающее чувство, подозрительно похожее на предвкушение, заставляло его то сжиматься, то выгибаться под невесомыми, почти благоговейными поцелуями. Гоша так методично и последовательно покрывал поцелуями его плечи и спину, что Павел поверил в существование тщательно разработанного плана. Три дня в тюрьме — достаточный срок, чтобы мысленно обцеловать каждый сантиметр вожделенного тела. Да вот только реальность — это не идеальная сексуальная фантазия. В реальности Гоша так трепетал от удовольствия сбывающейся мечты, что вынужден был останавливаться и переводить дух. Павел подумал, что, возможно, это будет самый быстрый секс в его жизни, и даже хотел посоветовать эффективный метод пролонгации, но потом решил довериться своему топу и расслабился. Гоша обдал горячим дыханием ягодицы и, удивляя своей осведомлённостью, лизнул — вдоль и между — напряжённым языком. И ещё раз — смелее, свободнее. Павел завязал узелок на память — так вот о чём фантазирует юный Гоша Баранов, но уже уплывал, уже осознавал, как ему самому хочется...
— Паш, на спину... — ласковые губы коснулись уха.
Павел перевернулся и открыл глаза. Гоша выглядел как мужчина на грани самого серьёзного в жизни оргазма. Его заметно потряхивало, щёки горели, а головка влажно блестела. Но, тем не менее, поцелуйная пытка была в точности воспроизведена и на лицевой поверхности Павла. Поражаясь феноменальному самообладанию Гоши, Павел вздрагивал, подставлялся и пропускал между пальцами светлые спутанные пряди. Не торопил — не портил человеку новогодний подарок, но сам уже пылал. Гоша наконец оторвался от него, и, сверкая круглой безупречностью, перегнулся за диван. Вернулся с ладонью, полной геля, и накрыл ею член Павла. Заскользил вверх-вниз, распределяя гель, а потом завёл руку назад и смазал себя тоже.
— Ты же... Гоша, ты говорил, что хочешь быть сверху.
