За столько лет главврач областной психиатрической больницы заматерел. С помощью молчания Дрона он смог сталь не только главным врачом психиатрической больницы, он ещё практиковал в частной клинике. И домик себе выстроил соответствующий, да не где-то на отшибе у морского откоса, как у Дрона. А в престижном районе города, где построили свои дворцы — коттеджи все местные заправилы, с которыми он наладил дружеские или просто приятельские отношения.
Но если диск попадёт в нужные руки, тогда не отвертеться. Некоторое время назад в городе периодически стали бесследно пропадать совсем не жрицы любви, а девчонки школьницы. Все силы местной полиции были брошены на их поиски. Чтобы успокоить взбудораженное население небольшого городка, Дрону пришлось даже выступить на местном канале телевидения. И тут к нему явился Эскулап с этим диском.
— Пристрелить бы его, — тогда подумал Дрон, но Эскулап быстро охладил его пыл, догадавшись о потаённых мыслях Дрона.
— Явился? — раздражённо спросил Андроникос, отгоняя от себя тяжёлые мысли, — я тебя знаю, сволочь. Ты меня постепенно подсадил на герыч. Избавиться от меня решил. Думаешь, я испугался твоих дисков?
— Успокойся, сейчас тебе будет легче. Слова, какие находишь — подсадил. Ну, подыхай от боли. Успокойся, сейчас здравый смысл войдёт в твой возбуждённый и больной разум, и ты скажешь, где держишь компромат. Успокаивайся, а я пойду, утихомирю твою жёнушку.
Грек обессилено развалился в глубоком кресле, отдавая своё тело и уставший мозг предательской неге. Из Наташиной комнаты послышался крик.
— Не трогай меня. Мне холодно! Убийца! Сволочь, не подходи ко мне, — но вскоре утихли крики и Эскулап, дав распоряжения Асе, вернулся в кабинет Андроникоса.
Налив себе коньяк он, удобно устроился в кресле напротив. Наблюдая за греком, которого во сне посещали сладостные видения, он думал, как мало надо и сил и времени, чтобы человека, в прошлом бывшего твоей угрозой, который как кукловод, руководил твоими действиями, желаниями, человека, приносившего тебе столько моральной боли, сделать подобие себя и поменяться с ним местами.
— Не боится он! Куда ты денешься? Ты ещё не видел моего последнего аргумента. Я его держу про запас. Ты, непобедимый воин, оказался как все, тряпкой. Обыкновенным наркоманом. Всё! Ты сломался.
— Что ты там бормочешь? — Андроникос стал медленно отходить от небытия, видно прежняя доза для его боли уже стала мала, — я всё слышу. Это я-то тряпка? Я сломался?
— Ты изменился. Ты испугался боли. Не той боли, которая ранит и уходит, затягиваясь, и ты эту боль со временем забываешь, а та, которая съедает тебя ежедневно, ежечасно. Боль, которая сидит внутри тебя, которая полностью изменяет тебя. Твоё мировоззрение, твою жизнь. Ты, грек сломался. Ты подчинился своей боли, которая тебя изменила и поставила на одну жёрдочку со мной.
— Какую жёрдочку? Ты что говоришь?
— Обыкновенную, грек. С которой птички клюют по зёрнышку. Только ты по зёрнышку не хотел. Тебе надо всё и сразу. Смотри. В нашей жизни, главное — равновесие. А ты его скоро потеряешь.
— Это ты мне угрожаешь? Ты, насильник и убийца. Думаешь, я не знаю, чьих рук это убийство на диске, который ты мне подсунул? Ты мразь, заматерел, ничего и никого теперь не боишься? А зря. Ты меня бойся. Ты своё получишь.
Андроникос встал с кресла и с яростью в глазах подошёл к Эскулапу.
— Какие у него бесцветные глаза, с какой-то мутной пеленой, — подумал грек, но вслух ничего не сказал.
— Успокойся, успокойся, — Эскулап, казалось, совсем не боялся грека, –
ты недооцениваешь меня, навешивая на меня свои грехи. Я своё получу. А ты можешь обо мне думать все, что захочешь. Но прежде всего я врач. А как психоневролог, психолог, я знаю корни твоей беды. А ты… Ты, как говорят: ни рыба, ни мясо. Ты хочешь, делая зло, творить добро? Так не бывает. Или ты по одну сторону с адом или любитель райских кущ. А ты искрутился, изоврался. Причём врёшь ты постоянно сам себе, убеждая себя, какой ты хороший, порядочный. Ты можешь врать с кем угодно, только не с собой.
— Это ты читаешь мне лекцию о порядочности, об аде?
— Всё, Дрон, давай успокоимся оба.
— Я не позволю мучить и топить девчонок, как слепых котят. Слышишь, не позволю. Каким бы я грешным не был.
— Поэтому, ты за мной установил слежку? Значит, ты действительно подозреваешь меня в убийствах и считаешь маньяком? Нет, Дроша, я не маньяк. Но я люблю наблюдать приход смерти. Да, мне это доставляет большое удовольствие.
Андроникос, рванулся вперёд к Эскулапу, но тут, же схватился за сердце и безвольно опустился на диван не в силах что-то говорить. Было видно, что ему плохо, что в эту минуту, жизнь решила медленно покинуть его уставшее тело.
